Republic - «С конца 1920-х у нас не воспроизводит себя ни одно женское поколение»

Republic - «С конца 1920-х у нас не воспроизводит себя ни одно женское поколение»

res_publica

https://t.me/res_publica

21 января 2020 г. Андрей Синицын.

Демограф Анатолий Вишневский – о том, можно ли увеличить рождаемость, уменьшить смертность и привлечь правильных мигрантов.

Повышение рождаемости стало идеей фикс российского руководства и Русской православной церкви – вот и в послании Федеральному собранию Владимир Путин очень много говорил об успехах в стимулировании рождаемости и обещал новые меры поддержки. О том, почему это неверная цель и неэффективные стимулы, о том, чего на самом деле не хватает в российской демографической политике, Андрей Синицын поговорил с Анатолием Вишневским, директором Института демографии НИУ ВШЭ.

– 2019 год заканчивался сообщениями о рекордной естественной убыли населения в России. Это же не новость?

– Конечно, не новость, это естественное развитие событий. И к 2024 году (хотя это и запланировано в майском указе президента 2018 года) обеспечить естественный прирост нереально. Не потому что у нас низкая или высокая рождаемость, а потому что снижается число женщин – следствие спада числа рождений 20 лет назад. Это вопрос арифметики.

– То есть и через пять лет цикл не сдвинется? Все равно будет мало рожающих женщин?

– Конечно. Рожать сейчас должны женщины, которые появились на свет в 1990-е годы. Самая низкая рождаемость у нас была в 1999-м, 20 лет назад. И в 2024-м будет все еще мало женщин. Сейчас роды сдвинулись к более поздним возрастам: от 25 до 35 лет примерно. То есть в 2024-м в наиболее активный родительский возраст войдет поколение родившихся в 1999-м. Даже если бы удалось повысить рождаемость в расчете на одну женщину (что не получается пока) – это будет повышение, допустим, на одну десятую, что принципиально не изменит ситуацию. Убыль может быть чуть меньше или чуть больше, но это будет убыль. Тем более что на этот период приходится старение поколений, родившихся после войны – самых многочисленных. Сейчас это пожилые люди, которые будут уходить. Число смертей увеличится.

– А в нулевые были какие-то скачки рождаемости? В каком году можно ждать небольшого прироста? Когда 25-летних женщин будет много?

– В нулевые и начале десятых рождалось больше детей, но не намного. Недостаточно, чтобы говорить о переломе. А сейчас их число снова снижается.

По всем опросам, предпочитаемое число детей в семье – двое. Это, видимо, некая объективная величина. С точки зрения воспроизводства населения, важно не сколько детей родилось, а сколько из них выжило. Если, в среднем, на двоих родителей выживают двое из рожденных детей, население не растет – но и не сокращается. Историки-демографы обнаруживают, что, число выживающих детей на одну женщину было близко к двум всегда – со времен неолита и до наших дней. Поэтому население мира на протяжении всей истории если росло (оно не всегда росло), то очень медленно.


Анатолий Вишевский. Фото: wikipedia.org

Даже и этого не всегда ⁠удавалось достичь. Так как смертность была очень ⁠высокой, главное, о чем всегда приходилось заботиться – высокая ⁠рождаемость, хотя ⁠и она не гарантировала родителей от ⁠окончательной бездетности. В сборнике русских пословиц Даля есть и такая: «На рать ⁠сена не накосишься, на смерть детей ⁠не нарожаешься».


Если же, при благоприятном стечении обстоятельств, смертность немного снижалась, то от «лишних детей» пытались избавиться. Ограничения рождаемости в современном смысле не существовало, но какие-то его способы были известны, и к ним иногда прибегали. Да, женщина – допустим, русская крестьянка в XIX веке, или аборигенка в Австралии и Африке – могла сделать себе аборт – варварским способом, часто рискуя здоровьем и жизнью. Кроме того, часто аборт осуждался церковью и сурово наказывался по закону, как это было, например, в России. Поэтому не такой уж редкостью было убийство новорожденных, оно не несло таких рисков для матери. Я как-то уже приводил слова Льва Толстого из «Воскресения». Когда он описывает историю Катюши Масловой, то говорит, что ее мать, незамужняя дворовая женщина «рожала каждый год, и, как это обыкновенно делается по деревням, ребенка крестили, и потом мать не кормила нежеланно появившегося ненужного и мешавшего работе ребенка, и он скоро умирал от голода». Это не то, что сегодня хотели бы услышать патриотически настроенные россияне, которым кажется, что все хорошее осталось в прошлом, но я просто цитирую Толстого. До революции существовало Пироговское общество русских врачей – на его съездах тоже говорилось, что аборты не распространены в России, а их заменяет убийство родившихся детей. Так что общая картина такая…

– Неблаголепная.

– Неблаголепная, да. Нам сейчас приводят в пример некоторых знаменитых людей – Менделеева, Пирогова, Калашникова, – происходивших из очень многодетных семей. Рассказывают, например, с высокой трибуны, что создатель знаменитого автомата свое детство проводил среди 18 братьев и сестер. Но, во-первых, это не совсем так. Да, у его родителей было 19 детей, но 11 из них умерли в младенчестве, проводить в их обществе детство Михаил Калашников никак не мог. У самого же у него было всего трое детей. А во-вторых, может ли сегодня служить примером жизнь женщины, которая 19 раз должна была забеременеть, выносить, родить, кормить, поднимать детей – и похоронить большинство из них?

– Можно ли оценить влияние на демографию конкретных исторических событий? Война – понятно, а вот кризис 1990-х – насколько он повлиял на ситуацию?

– Конечно, события влияют. Во время войны все молодые мужчины были мобилизованы, значит, женщины не могли забеременеть, рождаемость упала. Но принципы поведения людей, их ценности не меняются. Когда кончилась война и мужчины вернулись домой, – к сожалению, далеко не все, – несмотря на огромные послевоенные трудности, несмотря на голод 1946 года, ежегодное число рождений увеличилось в 2,5–3 раза. Кризис 1990-х не имел такой глубины и таких последствий, он мог как-то повлиять на рождаемость, но переоценивать это влияние я бы не стал.

– Но все же в 1990-е социально-экономическая обстановка усилила спад?

– Кажется очевидным, что сложные обстоятельства 1990-х годов могли заставить многих отсрочить рождение детей «до лучших времен». Но не все, что кажется очевидным, верно. Мне представляется более важным другой сдвиг, который произошел в 1990-е годы и который я оцениваю, скорее, как позитивный. По сути, россияне тогда вступили на путь, по которому жители многих развитых стран шли уже несколько десятилетий – с 1960-х – 1970-х годов. В результате так называемой «контрацептивной революции» женщины (и мужчины, конечно, тоже) почувствовали, что они могут почти полностью контролировать число и сроки наступления беременности, а значит, и рождения детей. Вместе с небывалым снижением детской смертности это привело к тому, что изменилась и индивидуальная, и семейная демографическая стратегия.

Когда смертность была высокой, а люди не умели эффективно контролировать рождаемость, они старались начать рожать рано, родить как можно больше детей, чтобы хоть кто-то выжил, – это казалось естественным. А теперь мужчина и женщина получили возможность, ничем не рискуя, откладывать роды и формальный брак – чтобы получить образование, начать карьеру, накопить какой-то экономический или социальный статус, пожить в свое удовольствие. Стремительность и одновременность этих изменений во многих странах говорит об их социальной эффективности, объективной обусловленности.

СССР, а вместе с ним и Россия долгое время сторонились этих перемен. Современные средства контрацепции были слабо доступны. Министерство здравоохранения занимало по отношению к ним довольно двусмысленную позицию: не без помощи врачей распространялись представления, что гормональные контрацептивы опасны для здоровья, и т.д. В то же время у нас было огромное количество абортов. В 1990-е же годы, когда страна открылась, стали намного более доступны современные контрацептивы и информация о них. В начале 1990-х была принята федеральная программа «Планирование семьи», в 1994-м получившая статус президентской и соответствующее финансирование.

В конце 1990-х Дума свернула эту программу, а позднее продвигавшая ее Российская ассоциация планирования семьи была объявлена иностранным агентом. Но было уже поздно, потому что женщины поняли свои возможности, и у нас произошло ровно то, что происходило в Европе в 1970-е. Резко сократилось число нежеланных зачатий, а вместе с тем и число абортов. Сейчас оно все еще выше, чем в европейских странах, но все-таки это уже сопоставимые величины.

И так же, как и в Европе, рождения сместились к более поздним возрастам. Потому-то 1990-е годы, в каком-то смысле, оказались «пустыми»: те женщины, которые, следуя прежней возрастной модели рождаемости, должны были рожать до 25 лет, пропустили свой срок. Тогда это трактовалось как следствие социально-экономического кризиса: люди не могут себе позволить детей, ждут, когда станет легче жить, и т.п. Но дело было, видимо, не в этом или, во всяком случае, не только в этом.

Если посмотреть на поведение возрастных показателей рождаемости, мы видим, что общий спад прекратился уже примерно в 1994 году. Он продолжался только в возрастах до 25 лет, тогда как число рождений в более поздних возрастах, наоборот, стало расти. В 2008 году произошло пересечение кривых рождаемости в 20–24 года (раньше была самой большой), которая шла вниз, и следующей возрастной группы, 25–29 лет, кривая для которой пошла вверх. И когда в 2000-е рождаемость снова стала повышаться, это не привело к повышению рождаемости в возрастах до 25 лет, повышение было обеспечено уже в рамках новой возрастной модели.

А у нас долгое время пытались и все еще пытаются оттеснить рождение детей опять к младшим возрастам, потому что какие-то чиновники считают, что это увеличит рождаемость. Хотя где-нибудь во Франции или Швеции рождаемость выше, чем у нас, как раз при новой возрастной модели.

На самом деле то, что произошло в 1990-е – это скорее модернизация поведения женщины, семьи с учетом открывшихся новых возможностей.

– Экономические стимулы могут увеличить рождаемость?

– Они сильнее действуют на бедных, что не всегда соответствует желанию властей. Но и на бедных не очень. Вот в 2007 году ввели материнский капитал – именно в этом году был наибольший прирост, а потом он практически сошел на нет. Когда вводят новую меру, люди на нее откликаются – но это эффект краткосрочный.

Экономическая поддержка, конечно, имеет значение для семьи, которая не может, в силу тех или иных причин, обеспечить свое благополучие за счет трудовых доходов. Но деньги – не единственное, чего не хватает людям для принятия решения о рождении ребенка. Кроме денег и жилья, может не хватать много чего, и прежде всего – свободного времени. В России, как во всех странах, существуют и совершенствуются меры, которые помогают семьям, скажем, в воспитании детей – те же детские учреждения как-то разгружают женщину. Но возможности такой помощи тоже имеют свои границы. Люди все это осознают и учитывают заранее.

Воспитание детей – это нелегкий труд, физический, душевный, духовный. А ресурсы человека ограничены. Богатые люди раньше передавали детей кормилицам, нянькам и учителям. А крестьянские дети вырастали необразованными. Казалось бы, вещи понятные, но чиновники, да, надо сказать, и многие демографы отождествляют борьбу за повышение рождаемости с борьбой с бедностью. Но это далеко не одно и то же. Да, пособия помогают бедной семье удовлетворить какие-то элементарные нужды, но не более того. Это вовсе не значит, что кто-то захочет иметь ребенка, польстившись на материнский капитал, деньги не решают всех проблем современной семьи. Кроме того, чрезмерное распространение всякого рода пособий девальвирует значение трудовых доходов и отвлекает внимание от их низкого уровня.

Помимо всего прочего, надо понимать, что современный человек предъявляет другие требования к браку. Это не прежний брак, заключенный навсегда, «пока смерть не разлучит нас»; а если смерть разлучит, то нужно вступать в повторный брак. Сейчас люди живут не так.

Игнорирование всех этих обстоятельств и сведение всего к деньгам – при том что оставляют желать много лучшего, например, детское здравоохранение, детские воспитательные учреждения, – непродуктивно.

– Кроме рождаемости, у нас есть смертность и миграция. На них экономическая и политическая ситуация влияет сильнее?

– Если говорить о смертности, влияет социальная ситуация. Например, злоупотребление алкоголем – следствие чего? Того, что нет денег? Или в жизни чего-то другого не хватает? В России много такого захолустья, где человеку просто некуда деваться. Да и в Москве есть такая среда и такие ситуации, когда человеку не к кому обратиться, кроме как к рюмке. Плюс традиция определенная, северный тип потребления алкоголя – крепкие напитки, большими дозами.

Но я бы не стал все сводить к алкоголю. Скажем, у нас очень высокая смертность от так называемых внешних причин. ДТП, например, не все связаны с пьянством; состояние наших дорог и автомобилей, умения и психология водителей и пешеходов не такие, как в Европе. А самоубийства?! За 9 лет – с 2010 по 2018 год – от ДТП погибло 164 тысячи человек, а от самоубийств – 236 тысяч. И еще 373 тысячи – от загадочных «повреждений с неопределенными намерениями». Да много чего еще можно сказать. Так или иначе, но воспитывают людей, задают отношение к своему здоровью социальные условия в широком смысле. И неблагополучие со смертностью говорит о том, что тут у нас что-то не так.

И здравоохранение у нас очень архаичное, с моей точки зрения. Демографы знают, что снижение смертности – следствие определенного исторического процесса, получившего название «эпидемиологического перехода» или «эпидемиологической революции». Почему выросла продолжительность жизни в середине XX века? Люди стали умирать от других, чем прежде, причин. Перестали умирать от инфекционных болезней, – от которых раньше, например, умирало огромное количество детей, – а стали умирать от неинфекционных; это болезни, свойственные более поздним возрастам.

Так было и у нас. Но на Западе произошла и «вторая эпидемиологическая революция» – примерно с 1960-х началась эффективная борьба с неинфекционными болезнями, стали меньше умирать от сердечно-сосудистых заболеваний, и т.д. Тут сказался, конечно, огромный прогресс в медицине, фармакологии. Ну и здоровый образ жизни, правильное питание. Все это обусловило быстрый и значительный рост продолжительности жизни.

А у нас этого не произошло. У нас с середины 1960-х все застыло. Был небольшой рост продолжительности жизни в горбачевские годы, а потом снова она упала. И только после того как это падение достигло дна, с 2004 года начался рост. Наши власти этим очень гордятся, но все-таки это рост с очень низкой базы. И большая часть этого благоприятного тренда – восстановление до того уровня, с которого продолжительность жизни падала. Только потом, примерно с конца нулевых годов, начался уже чистый рост, и сейчас продолжительность жизни у нас, наверное, самая высокая за всю историю России.

Ожидаемая продолжительность жизни в России превысила 70 лет. Но это не такое уж достижение, есть страны, в которых она больше 80. Кроме того, 70 лет у нас – это показатель для обоих полов вместе, а в России огромная – в 10 лет – разница в продолжительности жизни мужчин и женщин. Последний опубликованный показатель – 72,9 года для обоих полов вместе в 2018 году – это средневзвешенная величина, в ее расчет женщины входят с большим весом, потому что их больше, а это, в свою очередь, следствие более высокой смертности мужчин. Наша сегодняшняя продолжительность жизни мужчин – 67,8 года – это уровень Западной Европы начала 1970-х, тут отставание на 50 лет.

К тому же специалисты, которые детально этим занимаются, задают ряд вопросов по поводу достоверности официальной оценки продолжительности жизни. Исходные данные для ее расчета – возрастные коэффициенты смертности, т.е. число смертей по отношению к числу людей в соответствующем возрасте. Например, в Москве сравнительно высокая продолжительность жизни. Но, по крайней мере отчасти, это может быть следствием завышения численности пожилых людей – одинокие старики могут куда-то уехать, ничего никому не сообщив, и т.д. В итоге знаменатель при расчете оказывается завышенным.

Не всегда правильно учитываются причины смерти. Например, начинается кампания по борьбе с самоубийствами – в статистических отчетах их немедленно становится меньше, в том числе потому, что у губернаторов есть критерии оценки эффективности, и в них входит и такая статистика. Вот и увеличивается число смертей от «повреждений с неопределенными намерениями».

– Что с миграцией? Эмиграцией, иммиграцией?

– Поскольку естественный прирост невозможен в обозримом будущем, – и если мы хотим, чтобы население не убывало, а может, и немножко росло, – нам нужна иммиграция и достаточно массированная. Речь идет о сотнях тысяч мигрантов в год, причем не гастарбайтеров, а людей, которые приезжают навсегда и врастают в российское общество. Но это непростой и небезопасный, я бы сказал, процесс. Есть риски. И если принимать большое количество мигрантов, это должно сопровождаться целой системой мер, направленных на снижение этих рисков, на безболезненную адаптацию мигрантов.

У нас внимание приковано, прежде всего, к временным, трудовым мигрантам. Вся наша политика вращается вокруг регистрации, разрешений, квот, документов для гастарбайтеров. И все это находится в компетенции МВД. А политики, направленной на интеграцию мигрантов, нет. В России ведь был опыт: например, Екатерина немцев в Поволжье приглашала, они поселились и укоренились. Кончилось, в итоге, в XX веке плохо, но Екатерина тут уже ни при чем. А она успешно достигла цели увеличить население и колонизовать пустовавшие земли.

Но есть и более близкие к нам по времени примеры. За последние три десятилетия, то есть за то время, когда у нас население сократилось на 3 млн, в США оно выросло на 80 млн.

Нам нужна серьезная программа привлечения и интеграции мигрантов.

– В Америке растет не потому, что есть программа. А просто все хотят в Америку.

– Но они же там интегрируются. Да, это нелегко на личном уровне, но процедура создана и она работает. Конечно, там много проблем с нелегальной миграцией, например. Но тем не менее рост на 80 миллионов за 30 лет! Естественный прирост там тоже есть, но он снижается, а вклад миграции увеличивается.

У нас сейчас говорят о привлечении соотечественников, но, по сравнению с тем количеством мигрантов, которых России надо привлечь, их очень мало, не все хотят вернуться, а те, кто возвращается, не всегда приспособлены к тому, чтобы жить здесь.

Не могу сказать, что у нас совсем отсутствует понимание необходимости миграции, в том числе и во властных структурах, но понимание невнятное такое, серьезность вопроса не осознается.

– Может, России люди особенно и не нужны? Есть такие негативные экспертные оценки: поскольку наша экономика – две трубы, много людей для ее обслуживания не требуется.

– Не трубы должны командовать людьми, а люди – трубами. Когда люди стали ехать в Америку, это была пустая страна, они сами создавали ее экономику. У нас вся азиатская часть страны пустая, это огромные риски. Сейчас говорят о Дальнем Востоке, но что он без Сибири? Надо как-то всю страну развивать, без людей это невозможно. У нас официальная цель – рост населения до 150 млн с нынешних 146; это не тот масштаб. И долговременная нужна программа, не только до 2024 года или там до 2035-го. Но вы знаете, что отношение к миграции у нас в целом неблагожелательное.

– Это политический вопрос: националистические настроения сильны, и власть это учитывает.

– Везде так, и в Европе, и в Америке, население везде недовольно мигрантами. И это во многих случаях заставляет политический спектр сдвигаться вправо. Но, понимаете, одно дело – Британские острова, достаточно плотно заселенные, другое дело Россия, пустая на трех четвертях территории. И у нас еще идет отток населения из азиатской части.

Да, если вся экономика завязана на полезные ископаемые, то все нормально. А если бы мы захотели, не знаю, ездить на своих автомобилях, пользоваться своими компьютерами, может, тогда и потребовались бы и люди, и какие-то центры развития. А что сейчас? Раздули Москву, ну еще в Питер люди едут, в теплый Краснодарский край, а больше-то нет ничего.

– Давайте вернемся чуть подальше, в Советский Союз. Пытался ли он и насколько успешно стимулировать ту же рождаемость, миграцию?

– В Советском Союзе все было очень противоречиво. Смертность долгое время оставалась высокой, но этому способствовал и политический климат – довоенный, например. После войны произошло падение смертности (по сравнению с довоенным временем), возможно, это было связано с появлением антибиотиков. Но все-таки еще в 1945 году младенческая смертность у нас была выше 100 на тысячу – такого сейчас даже в Африке не найти. А вот к середине 1960-х произошли заметные улучшения, после чего все остановилось. И вся брежневская эпоха – это была полная стагнация, в частности, в показателях смертности.

Если говорить о рождаемости, то ее падение, конечно, произошло в основном в советское время. У нас не воспроизводит себя ни одно женское поколение, начиная с поколения 1910 года рождения. Оно достигло 19 лет в 1929-м – в «год великого перелома». Началась коллективизация и урбанизация, крестьяне хлынули в города, там жизнь была другая, рождаемость стала быстро падать. Когда власти это почувствовали, особенно после голода 1932–1933 годов, в 1936-м запретили аборт. Но это оказалось неэффективной мерой, и рождаемость никогда не вернулась к уровню конца 1920-х, а после войны – к довоенному уровню.

Когда я начинал заниматься демографией в 1960-е годы, демографы пытались привлечь внимание власти к тому, что рождаемость падает и это очень важно. А про смертность мы не могли даже ничего сказать, потому что данные по смертности почти все были засекречены.

Тогда демографов не воспринимали всерьез, на государственном уровне почти не слышали. По сути, только в 1980-е годы появились какие-то признаки интереса к этой теме, ввели отпуска по уходу за ребенком оплаченные, до трех лет. Может быть, это как-то повлияло на рождаемость, но не думаю, что сильно. В горбачевские годы чуть-чуть все показатели улучшились, но ненадолго. Линию простого воспроизводства мы пересекли и опустились ниже нее раньше почти всех других стран.

– Потому что у нас революции, войны и репрессии?

– В России была очень высокая рождаемость, она не могла не снижаться. Но, конечно, на это наложилось влияние всех потрясений XX века. Возьмите коллективизацию и ее последствия: десятки миллионов крестьян переехали в города, а что такое были города для тех, кто переезжал? Бараки. Это все не способствовало рождаемости. Плюс война. У нас была постоянно нехватка мужчин… Почему, скажем, в Африке много рожают? Такова традиция, культура. А тут все было сломано, на религию опереться нельзя было, на традицию, культуру, мораль. Когда крестьянка надевала красную косынку, для нее в том числе отпадал вопрос о том, чтобы всю жизнь рожать. Обстоятельства работали на снижение рождаемости – оно все равно бы произошло, но мы прошли какие-то этапы этого снижения ускоренно и под напряжением. В любом случае, сейчас прошлого уже не вернешь, и надо жить в тех координатах, которые задает сегодняшняя жизнь.

– Что будет через 50 лет в России с точки зрения демографии? Останется Москва и пустыня?

– Я всегда говорю, что нам не решить демографические проблемы без миграции – хотя бы потому, что у нас огромная плохо используемая территория. Мне говорят: а вы посмотрите на Канаду. Но с кем граничит Канада и с кем мы? Американцы не станут занимать канадские территории. А Китай – это опасно.

– А зачем Китаю наша территория, если это пустыня?

– Дальний Восток не пустыня, и юг Сибири вполне удобен для жизни. Но сейчас Дальний Восток отделен от европейских центров России огромными слабо освоенными пространствами, и люди там эту оторванность от «большой земли» чувствуют. Это не способствует перетоку русского населения на Дальний Восток, напротив, способствует его оттоку.

– То есть у нас демографические проблемы могут привести к территориальным потерям?

– В том числе. У нас мало осознают последствия глобальных демографических сдвигов. Посмотрите, например, на наших близких соседей – Турцию и Иран. В середине XX века они казались маленькими по сравнению с СССР, там жило по 20–25 млн человек. Сегодня население каждой – более 80 млн человек, взятые вместе две этих страны по населению превосходят Россию. А исторически и с Турцией, и с Персией у нас бывали непростые отношения. Мы про это забыли, но такие вещи могут пробуждаться. Я говорю об этом, чтобы напомнить о масштабах глобальных демографических перемен и их возможных последствиях. Не думаю, что Турция или Иран могут предъявить нам территориальные претензии, а вот Китай…

– Перспектива интересная.

– Одно дело гадать о перспективах, другое – как-то конструктивно пытаться на них влиять. Но как демограф я вижу в нашей политике мало конструктивного. Только игра вокруг рождаемости, причем с непрерывным стремлением показать успехи: вот мы вчера сказали, что повысим рождаемость, а сегодня уже пожинаем плоды. Тут можно только пожать плечами.

Читайте ещё больше платных статей бесплатно: https://t.me/res_publica