Republic - Литва-1991. Танки Горбачева
res_publica13 января 2021 г. Олег Кашин.
Военная агрессия против мятежных провинций и дарование свобод гражданам вообще никак не противоречат друг другу.
Вступаем, между прочим, в череду тридцатилетних юбилеев событий 1991 года, и первая дата – почти новогодняя, ну и, как потом станет ясно, определяющая для всего года, который закончится роспуском Советского союза.
В Литве этот день называют кровавым воскресеньем, и преувеличения здесь нет – в Вильнюсе шли бои, погибали люди. Советская империя заехала на танках попрощаться с почти уже отделившейся республикой. Формальное решение о восстановлении утраченной в 1940 году независимости литовский парламент, избранный по советским законам верховный совет, принял весной 1990-го, и почти год ушел на холодную войну между Литвой и центром – обменявшись всякими обидными словами, стороны объявили друг другу экономическую блокаду, сделавшую к зиме жизнь в республике невыносимой до такой степени, что первое сепаратистское правительство во главе с харизматичной Казимерой Прунскене, пало в начале января, в Вильнюсе перед парламентом постоянно митинговали, обстановка была нервная, серьезный политический кризис был налицо.
Некоторые (в частности, Руслан Хасбулатов) считают существенным, что в те же дни американская армия начала операцию против Ирака, и можно было предположить, что и мировые лидеры, да и мировые медиа, будут увлечены «Бурей в пустыне» и не обратят внимание на очередное, уже не первое окраинное противостояние в СССР.
Так или иначе, литовский парламент сформировал новое правительство, но в тот же день еще одно правительство заявило о себе на вильнюсском заводе электроизмерительных приборов, директор которого Октябрь Бурденко провел на своем предприятии пресс-конференцию, на которой было объявлено, что всю полноту власти в Литве берет на себя Комитет национального спасения – чрезвычайный орган, состоящий из лояльных Москве представителей местной элиты.
Персональный состав комитета так никогда и не объявили – ходили какие-то очевидные слухи о лидерах местной компартии (после августа 1991 года они убегут в Минск, через два года белорусы их выдадут Литве, это решение будет стоить поста главе республике Шушкевичу, его отправят в отставку, и вскоре к власти навсегда придет Лукашенко – тоже, получается, из-за того литовского января!), но скорее никакого комитета вообще не было, и с просьбой о вводе войск (а это было единственное, ради чего комитет создавался) союзный центр обращался сам к себе. Времена были удивительные, и на просьбу непонятных анонимов военное командование среагировало незамедлительно. Современники помнят десантников из Пскова, «Альфу» (это спецназ КГБ из Москвы; один из бойцов погибнет при штурме телебашни), но неправильно представлять себе ввод советских войск как какое-то заметное движение с востока на запад – советская армия и так стояла в Литве, и на улицы Вильнюса вышли танки, в Вильнюсе и базировавшиеся, командовал войсками командир местного гарнизона, по национальности, между прочим, поляк, и это, наверное, важно. Польское меньшинство, так и не простившее литовцам свой старый Вильно, с самого начала стало фактическим авангардом просоветской реакции. Избранные на тех же демократических выборах, что и сепаратистский парламент, власти районов республики с заметной численностью польского населения сохраняли лояльность Москве до конца года – отказывались ставить таможенные посты на белорусской границе, не снимали со своих зданий красные флаги, не препятствовали работе комитетов КПСС (литовская компартия раскололась на сепаратистскую и промосковскую еще в 1989 году, когда партийный лидер советской Литвы и будущий президент независимой республики Альгирдас Бразаускас вывел республиканскую парторганизацию из состава КПСС). Вильнюсским ОМОНом, помогавшим военным в те дни, командовал также поляк Болеслав Мыкутынович, герой знаменитого репортажа Александра Невзорова.
Военные взяли под контроль крупнейшую газетную типографию и телецентр, а больше почему-то ничего. Ну, еще встали рядом с памятниками Ленину и павшим в войне, чтобы литовцы их не сносили. Штурма ждали и в парламенте, но (Москва переживет аналогичные события спустя семь месяцев) возле него несколько дней не расходился огромный митинг, участники которого строили вокруг здания баррикады и собирались сопротивляться; советские силовики на штурм так и не решились. После кошмара первой ночи они – и, как потом станет ясно, навсегда, – утратили, говоря современным языком, контроль над нарративом. Пролитая кровь объединила нацию, об экономическом кризисе никто уже не вспоминал, Литва хоронила своих героев и мучеников, посылая вполне заслуженные проклятия Москве, которая, впрочем, тоже была совсем не на стороне силовиков-федералов – на Манежной площади на митинг под литовскими флагами собрались сотни тысяч москвичей, демократические (а других тогда, в общем, уже и не было, кроме «Правды» и прохановского «Дня») газеты выходили с траурными рамками – а желто-зелено-красный флаг независимой Литвы с черной лентой висел на здании «Московских новостей» на Пушкинской. Популярные телеведущие, в том числе известные и сейчас Татьяна Миткова и Дмитрий (не Евгений!) Киселев отказывались выходить в эфир с антилитовскими пресс-релизами, деятели искусства, в том числе те, которые до того момента были публичными сторонниками Кремля, подписали декларацию «Преступление режима, который не хочет уходить со сцены». Глава Российской Федерации Борис Ельцин вместе с лидерами Литвы, Латвии и Эстонии подписал совместное заявление, осуждающее агрессию и подтверждающее независимость республик Прибалтики.
В этом рассказе не хватает одного имени. Самый удивительный и, по большому счету, до сих пор не разгаданный феномен того времени – это Михаил Горбачев. Лауреат Нобелевской премии мира, безусловный герой всей Европы, освободитель России от тоталитаризма до сих пор не может (хочет или нет – другой вопрос) побывать в Литве, потому что там его ждет тюрьма. Кирзовый сапог тоталитарной диктатуры над стремящейся к независимости республикой занес он, и хотя неделю спустя после вильнюсских событий на специальной сессии союзного парламента Горбачев публично снял с себя ответственность за случившееся, заявив, что войска вошли в Вильнюс без его ведома, в это и тогда мало кто верил, и сейчас трудно представить, чтобы решение о самой спорной военной операции эпохи мог принять кто-то, кроме первого лица.
При этом нельзя сказать, что литовские события как-то обрушили рейтинг Горбачева или превратили его в изгоя внутри страны или тем более в мире, для которого он даже тогда (нобелевскую лекцию он, вопреки традициям, из-за своего сложного графика прочитает только в мае, то есть уже после Вильнюса) оставался прежде всего разрушителем Берлинской стены. Об этом периоде не любят вспоминать поклонники Горбачева-освободителя, но и тогдашним консерваторам вроде того же Невзорова или Проханова тоже, очевидно, неприятно вспоминать об их лояльности Горбачеву – да, на рубеже 1990–91 годов президент СССР оказался лидером консервативного меньшинства общества, то есть буквально будущей «красно-коричневой» среды, которая вряд ли питала какие-то иллюзии по поводу решительности и кровожадности Горбачева, но также понимала, что никого, кроме него, у них просто нет. Большинство же, настроенное на самые радикальные перемены, к тому времени уже сплотилось вокруг собственных лидеров, прежде всего Бориса Ельцина. И если для консерваторов литовские события были долгожданным дебютом сильной руки, о которой они так мечтали, то для реформистов это был очередной диктаторский поступок давно и навсегда разочаровавшего их Горбачева. Ни те, ни другие не были всерьез удивлены или шокированы, и здесь даже стоит пошутить о возвращении к ленинским нормам, о котором много говорилось в первые перестроечные годы. При Ленине ведь в порядке вещей было применение войск против собственного населения, и Горбачев (сравните с Хрущевым, у которого был один Новочеркасск, или с Брежневым, у которого такого вообще не было) свои тамбовские восстания давил военной силой начиная с декабря 1986 года, когда в Алма-Ате казахи протестовали против русского первого секретаря – потом были саперные лопатки в Тбилиси, танки в Баку и без счета локальных «межнациональных» эпизодов, включая карабахскую войну – Вильнюс был частью именно этого растянутого на все горбачевские шесть лет контекста, когда раз за разом оказывалось, что свалившаяся на советский народ свобода вынуждает некоторых советских людей вести себя совсем не так, как подобает членам социалистического общества, и к 1991 году образ солдата, дубасящего прикладом какого-нибудь демонстранта, а то и стреляющего поверх голов, стал во всех смыслах диалектическим – этот солдат стоял на пути одновременно и демократии со свободой, и межнациональной резни с погромом, и ни один демократ, и ни один консерватор не мог точно сказать, какая составляющая в каждый конкретный момент весомее. Характерно, что точно так же, как в Литве, к Горбачеву относятся и в постсоветском Азербайджане – ввод войск в Баку за год до Вильнюса был гораздо более жестким и кровавым, чем то, что творилось у вильнюсской телебашни. Но на Манежной не было сотен тысяч под азербайджанскими флагами – может быть, потому, что реформистский мейнстрим в карабахском конфликте поддерживал армян, а погромы в Баку воспринимались как часть войны. Но в этом случае нетрудно домыслить логику Горбачева, для которого волнения на Кавказе и волнения в Прибалтике были частью одного и того же процесса, который, как давно показала практика, невозможно остановить ни словами, ни политическими методами, и танки для советского лидера были таким же инструментом перестройки советской системы, как и свободные выборы, и свободные медиа.
Был ли мирный выход из ситуации с Прибалтикой? Советская конституция допускала выход республик из состава союза, но конкретной правовой процедуры выхода не существовало. Наверное, столкнувшись с литовским (а также латвийским и эстонским) сепаратизмом, следовало оперативно придумать такую процедуру и провести с тремя республиками переговоры, на которых была бы выработана и дорожная карта расставания, и условия, касающиеся прежде всего защиты прав некоренного населения республик и раздела союзной собственности – вся публичная риторика прибалтийских лидеров в то время свидетельствовала, что они готовы к такому разговору и к компромиссам. Представить себе, скажем, Витаутаса Ландсбергиса, отказывающегося выходить из СССР из-за того, что Москва требует оставить в ее собственности морские порты Клайпеды, невозможно – уж за долгожданную независимость-то любыми активами можно заплатить. Но даже в таком робком изложении подобный сценарий звучит и наивно, и утопично – понятно, что для союзного центра, как всегда бывает, вопроса независимости республик просто не существовало и существовать не могло. Когда осенью 1991 года уже в новой, поставгустовской реальности Горбачев уже безо всяких условий и процедур отпустит Прибалтику, прокурор Виктор Илюхин возбудит против него (формально – против все еще президента СССР!) уголовное дело по госизмене; разумеется, в советской системе ценностей выход республики из СССР был полноценной изменой, обсуждать которую всерьез было невозможно.
И да, все поведение Горбачева свидетельствует, что он не видел большой разницы между Закавказьем и Прибалтикой. Если танки остановили погром в Баку, почему они не остановят сепаратизм в Вильнюсе? Сейчас, годы спустя, такая логика кажется гораздо менее странной, чем могли бы подумать современники, на которых, очевидно, влиял понятный и бесспорный для них образ Прибалтики как советской почти Европы, основанный и на более высоком, чем в остальном СССР, уровне жизни, и на гораздо менее советской (опыт межвоенного независимого развития давал о себе знать – ни Литва, ни Эстония не знали нашего тридцать седьмого года) культуре, и на вполне обоснованном комплексе, по крайней мере, интеллигентской вины, потому что все-таки бесчеловечное, да еще в сговоре с Гитлером лишение независимости – это было даже по советским меркам слишком. К Литве относились по-особому, буквально как к Отечеству каждого русского европейца. Сейчас это прошло, конечно, да и слава Богу.
Стоит, между прочим, отдать Горбачеву должное – в полемике с отделяющимися прибалтами советская сторона вообще никак не эксплуатировала напрашивавшуюся (по крайней мере, с точки зрения нашего времени) «дедывоевальскую» тему, не связывала литовскую независимость ни с коллаборационизмом военных времен, ни даже с послевоенным лесным сопротивлением; годы спустя, когда тема Холокоста именно в Литве, где местные справились без немцев, стала громкой и очень болезненной даже для нынешнего литовского общества, игнорирование Москвой этого вопроса выглядит даже странно, и не только потому, что советское телевидение не дразнило, хотя могло, литовцев фашистами, но и потому, что демократическая интеллигенция никак не рефлексировала по поводу того, что желто-зелено-красный флаг над ее головами на митингах – это флаг самых лютых антисемитов и погромщиков (причем речь не только о Холокосте; автор гимна и межвоенной, и нынешней Литвы Винцас Кудирка, например, знаменит своей басней «Почему евреи не едят свинину»; по ссылке литовский текст, потому что за такие слова на русском штрафует Роскомнадзор). Советское общество было в таких вещах наивным, о многом просто не научилось думать.
Научилось ли сейчас – вопрос философский. Литва после многих лет взаимного забвения и равнодушия (хотя в эти годы случился очень поучительный в контексте нынешних американских новостей эпизод с президентом Роландасом Паксасом, первым в истории европейским лидером, подвергнутым импичменту, а можно сказать, что и кэнселингу – против Паксаса восстало литовское глубинное государство, он не смог сопротивляться, потому что против него были и силовики, и парламент, и суды, и его сняли без права выдвигаться куда-нибудь на любых выборах – такой прямо маленький Трамп) снова стала «нашей заграницей» уже как маленькая Украина – популярный маршрут эмиграции для российских оппозиционеров, место проведения антипутинских эмигрантских форумов, а теперь еще и место изгнания Светланы Тихановской. Орден, которым его наградили за отказ врать о вводе войск, у Дмитрия Киселева литовцы отобрали после Крыма, Миткова в знак солидарности сдала и свой. Участников военной операции в Вильнюсе Литва ловит и судит до сих пор. Образ Горбачева-диктатора по причине, видимо, своей абсурдности, давно распался даже в сознании современников, то есть буквально «это было давно и неправда». На историческом календаре Литвы – важнейшая дата, тридцатилетие кровавого воскресенья. На историческом календаре России – ничего.
А если когда-нибудь на каких-нибудь региональных выборах в России победят сепаратисты – конечно, даже думать о том, чтобы пойти им навстречу, будет государственной изменой. Будет и пропаганда про фашистов, и давление Москвы, и даже танки тоже будут, если понадобятся. Можно, конечно, предположить, что танки не помогут – но для этого, видимо, надо было как-то иначе прожить эти тридцать лет.
Читайте ещё больше платных статей бесплатно: https://t.me/res_publica