Рецепт горячих бутербродов

Всё зародилось в бесконечной скуке и заразном смехе, тишину прервавшем.

Голос был до всего — до времени, дыхания, мысли, и смысла.

Был-ли-но-стал.

Его смех — звонкий и пленительный, щедрый до бесконечности и дырки в ней, ныряющий в петли, вертлявый, бархатной хрипотцой-солнечным ветром обнимающий талии планет.

Скучающий, но услыхавший.

Как случайный Демиург желанием случайным обзавёлся, и смех тот обрёл личный смысл — случайно воплотился, чтобы ещё раз повториться.

Снова. Ещё раз. И ещё.

Демиург возжелал увидеть этот смех, почувствовать его на коже, выдохнуть и вдохнуть.

Демиург даровал Голосу плоть, а суть потерялась в отсутствии смысла под ямкой ризориуса.

Заливистый хохот оседал эфировыми каплями на щеках Демиурга с каждым открытым "ха", затекал меж морщинок улыбки на "хи", и цеплялся к ладоням незыблемой лаской на "хе".

Смех живым стал, отныне и присно.

Живой, искрящийся, непостижимый.

Обрёл тринадцать лиц, обзаведясь улыбками на каждом, чертами отличительными увенчался, оттенков характерами и манерой речи, в коих не нуждался.

Просто был.

Латтеры — то цепочка из тринадцати выдохов Голоса и вдоха Демиурга.

Они — плод первой шалости, задора искра, баловство, лишённое причин и цели.

Они — Смех, без сути, обретающий смысл вдоль петель на бесконечной карусели мироздания.

Из ничего — всё, просто так.

Один из них — тот, что звучал мягче всех, был наречён Соль, в честь ноты, в честь иронии, в честь вкуса, коим тот не обладал.

Смысл нужен тем, кому он нужен.

Соль любил людей.

Смеялся не над ними — вместе с ними.

И то было ошибкой.

Слоеной случайностью.

Началом конца, и концовкой начала.

Он вдохновил Демиурга на создание человечества, показав, как прекрасна хрупкость, как смешна смертность.

Демиург полюбил людей — не раньше, чем полюбил Соль.

Он был особенным.

Тем самым, первым, неуверенным смешком на выдохе.

Желанным.

Первым подарком Голоса, который дал о себе знать единожды и затих на века.

Чтоб вернуться нечаянно, так же, скучающе, чтоб пошутить.

Возжелал новых игр, новой трещины в мире, где смех поблек в привычной радости.

Он шепнул людям таинство, поведал, как заключить Латтеров в предмет, сделать его своим.

Не ради пользы — свято развлечение.

Веселье безумно.

Веселье слепо.

Забава морали не ведает.

Как человеческая жадность не имеет дна и потолка, так и желаниями люди пошли в своего безобразного творца.

Возжелали жить вечно, застать миг, когда Демиург прикроет свои веки первым.

Голос на этой жадности сыграл, подарил слово-суть, претворил в правду глупость человеческую и подал чашу страждущим, полную смеха, заточённого на дне бокала.

Голос нашептал человеку лёгкие решения:

Безысходностью, глупец.

Он сказал:

Нескучной вечности твоим стопам, первый из Жадин, посягнувший на игрушку Бога.

И шутка удалась, но Демиург не оценил.

Голос умолк.

Людей уста тотчас же онемели, вторя.

Тот жадный человек цены не ведал, но познал.

Его удел — вспомнить первое слово, как и остальных дерзнувших выпить смех, проглотив вечность.

Стал воплощением расплаты, целью гнева Демиурга, но, чашу не отдал, ринувшись к закату.

И, погони развлечение Нетленного устроило.

Демиург позволил творить вместо него.

Сотни языков, что могли бы подсказать решение писания, являющиеся материальным отражением немого звука, картины и скульптуры, заключающие суть в предмет, в попытке воссоздать первое пленение — постигнуть таинство, которого не существует более.

Ведь слово, каждый раз, по заточению очередного Латтера, нашёптывал сам Голос, но не человеческие губы.

В этом подвох.

Демиург не препятствовал — он не был заинтересован в остальных.

Стылое безразличие вошло под язык Голосу иглой - отсутствием желаемой реакции.

Демиург сам придумал развлечение до края вечности, и Голосу в нём прозрачных правил знать нужды нет.

Шесть тысяч лет прошло, смех Демиурга так и не вернулся.

Латтеры смолкли, заключённые в стекло, металлы, дерево, и ткань.

Мир тихим стал, и люди разучились слышать, но не прекратили верить.

Кто в бога, кто в деньги, кто в силу собственного позвоночника, а кто в удачу-фарту-масти.

Первые сосуды давно рассыпались пылью, затерялись в песках, были сожжены, утоплены, похищены енотами, унесены сороками, и перепроданы людьми.

Их владельцы — жадные, глупые, влюблённые, отчаявшиеся — сменялись веками.

Каждый Латтер переходил от сосуда к сосуду по крови: порез, выстрел, подскочившее давление, нож, рвущий плоть, даже вырванный зуб мог стать мостиком, который ожидали.

Без крови — нет пути.

Без тела — нет смеха.

Латтеры обитали в бездушных вещах, понятие души вдыхая самовольно.

Металлический сустав, вставная челюсть, стеклянный глаз, нарощенная шевелюра, ногти и реснички — было весело.

Они не воскрешали мёртвых, но были вольны удержать душу в теле.

Иногда из любопытства.

Иногда — ради забавы.

Иногда — просто потому что скучно.

Соль, ныне, спит.

И с него хватит.

До поры.

С течением веков каждый из них обретал характер: кто-то стал насмешлив, кто-то зол, кто-то влюблён в тоску.

Они скучали по друг другу, тянулись, чтобы вновь стать тем изначальным смехом — единым, вечным, непостижимым и бессмысленным.

Жадины — их наследие.

Единственные, кто бы вспомнил их суть, разделив тяготы плена бренного.

Бессмертные, проклятые охотники и цель одновременно.

Воровато пуская бесконечность в пищевод, никто из них не задался вопросом: «А вечность это сколько, если измерять в молочных зубах?».

За первым из них лениво бродит Демиург: пьёт кофе в бумажных стаканах, спит на ветвях сосновых, вслушивается в гул городов.

Он не спешит — вечность не гонится за вечностью.

А Латтеры… скучают.

Они обрели предпочтения, взгляды, желания, кто-то, умышлено, подхватил человечность, как заразу.

Некоторые жаждут вновь собраться в единый смех,

другие — разнести всё, что осталось от него.

С Жадинами притворяются бездушными предметами, крови не требуя.

Смертным же, иногда помогают, порой, толкают к сумасбродствам, убивают по случайности или намеренно, горько шутят и юлят в разный лад.

Бывает, замирают на века в керамике нехитрой, слушая, как мимо топчется чья то бурная жизнь.

Их величают богами и демонами, джиннами, судьбой — всяким нескучным словом, в момент желания того, что в руках за раз не вмещается.

Вера — удобный способ не чувствовать себя глупым.

А дуракам везёт.

Шесть тысяч лет прошло.

И Голос всё ещё молчит.

Но в каждой капле крови, в каждом ударе сердца,

в каждом глупом смехе — он чуть-чуть дышит.

«Я — десятый Смех. Я скучал. Ты подаришь мне имя?» — звучит за секунду до хруста в носу, урвав каплю багряную.

На ухмылке, почти виноватой — промазал, ведь в губы же целился.

Неудачник, выловивший пробку переносицей, увидел в искривлённой вспышке боли стройную фигуру — силуэт в отражении бутылки энергетика.

Насмешливый, дерзкий — просится-щурится, гад.

Дурак долго не думал — всадил джебом по дну, рассекая пластик, улыбку и палец, в беглом отмщении вытирая руки о футболку.

Он хотел попасть в подбородок.

И вот, подбородок придурка из отражения уже наливается сочным пятном.

А с телом то как быть...

Чёрт возьми.

Чёрт игнорирует, не появляется, и не берёт.

Последствия желаний разгребать не интересно, наблюдать из под полуприкрытых век — ещё как.

Мир, на миг, вернул себе древнее равновесие: смешное и ужасное в едином действии.

Абсурдном.

Твит не набрал много лайков.

Слишком будничный для откровения.

Слишком плоский для мифа.

Но где то, в глубине эфира, кто то хохотнул.

Негромко.

Голосом задорным.