Ребятам о зверятах

Андрей Ранчин

РЕБЯТАМ О ЗВЕРЯТАХ

Я привык к тому, что о животных в произведениях для детей обычно пишут с любовью и о жестоких поступках по отношению к ним, а об их убийстве если и рассказывают, то с жалостью и состраданием, иногда не лишенными сентиментальности. Вспомним старое хрестоматийное стихотворение Ф.Б. Миллера, обычно считающееся «народным», – «Раз-два-три-четыре пять…» из цикла «Подписи к картинкам для детей первого возраста»:

Раз-два-три-четыре-пять,

Вышел зайчик погулять;

Вдруг охотник прибегает,

Из ружья в него стреляет...

Пиф-паф! ой-ой-ой! Умирает зайчик мой!

(Русская поэзия детям. Л., 1989. С. 146)

Несчастный зайчик-ребенок (не случайно выбрано слово с уменьшительно-ласкательным суффиксом), вышедший на прогулку, становится жертвой (злого) охотника, и у автора это вызывает возглас отчаяния. Но мало того – в позднейшем народном бытовании стишок был снабжен happy end’ом: «Принесли его домой – / Оказался он живой».

«Раз, два, три, четыре, пять…» - стихотворение для маленьких. Но и в произведениях, обращенных к детям постарше, поэтика жестокости, как правило, отсутствовала, а убийство зверей или птиц если и описывалось, то объяснялось борьбой за жизнь, как охота на уток маленького героя-рассказчика в «Васюткином озере» В.П. Астафьева. В астафьевской «Белогрудке» сочувствие автора на стороне несчастной куницы, лишившейся своих котят по вине злых человеческих детенышей и героически павшей в неравном бою с охотничьей собакой. Бездумное убийство из азарта и удали тяготит повествователя в рассказе «Зачем я убил коростеля?». В рассказах и повестях полусказочного характера, как в «Мышонке Пике» В.В. Бианки, животному-герою могли грозить смертельные опасности, но читатель, несомненно, должен был сочувствовать маленькому персонажу в мышиной шубке и с облегчением вздохнуть: все закончилось хорошо. Книги, написанные не для детей или не только для детей, но ставшие детским чтением, как «Робинзон Крузо» или рассказы Э. Сетона-Томпсона, повествовали об убийстве животных, но и эти убийства обычно были условием выживания. В собственно литературе для детей образы животных обычно антропоморфными чертами: это как бы люди, но просто другие.

Однако так было не всегда и не везде. Среди книг, вывезенных в наш деревенский дом женой, оказались несколько детских, некогда читанных ее матерью или тетей. Одна из них – Лесник, «Лесные тропы» (Ленинград: Детгиз, 1959, книга рекомендована для детей среднего возраста). Лесник – псевдоним Евгения Васильевича Дубровского (1870-1941) – лесничего, с 1924 года писавшего очерки о природе для взрослых, а в 1928 году дебютировавшего как детский писатель.

Первое, что если не удивило меня в книге для детей, то остановило мое внимание, – это живописание автором своих охотничьих увлечений, причем охота для него стала именно хобби, но отнюдь не жизненной необходимостью. Вот, например, очерк «Заяц». Двенадцатилетний герой-рассказчик убивает зайца, которого гнали чужие собаки; повествование не лишено натуралистических подробностей: «На дорожку выскочил заяц, и, забыв все на свете, я выстрелил ему навстречу. Он упал как подкошенный и еще дрыгал задними лапами, когда я бросил его в проломленную стенку стоявшей тут же сараюшки с сеном» (с. 78). Зайцеубийство для автобиографического героя-рассказчика с тех пор стало просто маниакальной страстью:

«В течение десятков лет… я жил во многих городах. Куда бы я ни приехал, первый охотничий вопрос мой везде был:

– А как здесь зайцы?

И я жадно бросался за лопоухой добычей всякими способами» (с. 79).

В жутковатых подробностях рассказывается о ловле сомов на наживку – маленьких лягушат: «Я пытаюсь приладить лягушонка на крючок. У меня ничего не выходит. Сомовий крюк крупен. Лягушонок мал и слаб. <…> …как только прикреплю его поглубже, он судорожно растопыривает лапки: околел». Попытка привязать наживку ниткой приводит к тому, что «очень скоро получается лягушонок-удавленник» (с. 117).

Лесник-Дубровский отнюдь не бесчувственное существо. Жалеет о своем первом охотничьем псе Крониде, которого – приводится жуткая подробность – «в первую же после нашего знакомства зиму <…> съели волки» (с. 134). Признается, что для него «незабвенны» «преданность и верность» другой собаки – Дика, чья жизнь, как сообщается, тоже оборвалась безвременно – укушенного случайной бешеной собачонкой, его усыпили. Уже ставший стариком, трогательно вспоминает выхоженного им скворца Кутьку – о его смерти, однако, сообщается не без натуралистических подробностей: «Скворец запел, но вместо свиста у него вырвался какой-то хрип. Бедный старик Кутька свалился с жердочки, попытался встать, всплеснул крыльями, перекувырнулся на спину. Черные лапы его медленно двигались» (159).

Отчасти, возможно, эта натуралистическая жестокая поэтика объясняется влиянием литературных тенденций, которые захлестнули в годы Гражданской войны и позднее «большую», взрослую литературу – вспомним хотя бы «Конармия» Бабеля, «Железный поток» Серафимовича или шолоховские «Донские рассказы» и «Тихий Дон». Несомненно, она связана с отказом от очеловечивания животных – особенно диких. И наконец, с прагматическим подходом к природе и со стремлением познакомить юного читателя с особенностями охоты и рыбалки, если не научить этим занятием. Перед нами отнюдь не пособие, но всё же…

«Антиантропоморфизм» выразился в удивительных «зоофобских» характеристиках и портретах. Пример первый: «Обе свиньи подводного мира, налим и сом, живут вместе» (с. 112). Пример второй, описание встречи с сомом во время купания: «…такое зрелище забыть нельзя. Какая зверски искаженная морда, рыбья морда, казалось бы, не имеющая способности что-либо выразить! И в крошечной щелке морды, обращенной ко мне одной стороной, маленький глаз пылал, сверкал, как раскаленный уголь» (с. 113). Да, это вам не задумчивый добрый сом из норштейновского «Ежика в тумане»…

Вторая из попавшихся мне книг – «Заметки натуралиста» (М.: Государственное учебно-педагогическое издательство Министерства просвещения РСФСР, 1961, рекомендация: «Книга для учащихся средней школы») ученого-зоолога Петра Александровича Мантейфеля (1882–1960). Здесь преобладают познавательные очерки, отвечающие на самые разные вопросы, которые могли бы задать пытливые школьники – например: правда ли, что старые горные бараны кончают жизнь самоубийством? Или: отчего зависит окраска бананоедов? В них нередки довольно неприятные и даже способные ранить сознание подростков сведения. В очерке «Запоздалое молоко» рассказывается, что самки животных, если у них не появляется молоко, не испытывают «материнского чувства» (с. 140) и даже способны съесть своих новорожденных детенышей. С примерами: львица и львята в зоопарке, волчица, которая «никакого внимания не обращала на умирающих щенят» (с. 140). По этой же причине съедают котят домашние кошки, которые при нормальных условиях готовы в неравной борьбе за котенка скорее погибнуть, чем отступить» (с. 140). Почти в самом начале очерка «Сборища гренландских тюленей в Белом море» упоминается, как матери спасают бельков от промысловиков: «…матери, спасая от врагов <…> тюленят, нередко спихивают их в воду, подныривают под них и “перетаскивают” на себе подальше от опасного места. Если на пути встречается, большая льдина, то мать как бы “стряхивает” на нее детеныша, а сама проныривает на другую сторону льдины, куда переползает поверху и детеныш» (с. 111–112). Трогательные подробности материнской заботы!.. Но заканчивается этот текст бесстрастным сообщением о пользе тюленей для народного хозяйства, в том числе о нужности шкурок детенышей: «Советский Союз добывает большое количество тюленей. Из их тушек вытапливается жир; шкурки – особенно белька – идут на пошивку меховых изделий. Тюленье мясо – хороший корм для ездовых собак севера, а также для пушных зверей, разводимых в специальных совхозах и колхозных хозяйствах. Особенно большой тюленебойный промысел производится на сборищах тюленей в Белом море» (с. 113).

Подход к природе в книге П.А. Мантейфеля – прагматический, утилитарный. Книга адресована преимущественно юным натуралистам, в которых автор, очевидно, видит будущих зоологов, зоотехников, егерей, охотоведов.

И «Лесные тропы», и «Заметки натуралиста» написаны легко, читаются (по крайней мере, были прочтены мною) с интересом. Содержат много любопытных сведений. Было бы интересно проследить, насколько были распространены книги подобного рода в дореволюционной, а главное – в советской литературе для детей, в какие периоды возрастала или ослабевала склонность к очеловечиванию «братьев наших меньших». У автора этих строк есть на сей счет некоторые предположения. Однако без тщательного анализа произведений для детей, созданных и изданных в разные эпохи, эти догадки достоверностью не обладают. Поэтому я о них умолчу.

Андрей Михайлович Ранчин, доктор филологических наук, профессор филологического факультета МГУ; ведущий научный сотрудник ИНИОН РАН