Reamer R. Which Markets, Whose Rationality? Markets as Polyvalent Political Devices //American Political Science Review. – 2023. – Т. 117. – №. 4. – С. 1228-1240.
Статья Роберта Римера «Which Markets, Whose Rationality? Markets as Polyvalent Political Devices», опубликованная в ведущем политологическом журнале, предлагает радикальный пересмотр того, как политическая теория должна концептуализировать рынки. Исходный пункт автора — констатация глубокого кризиса в современных критических подходах, унаследованных от Карла Поланьи и его «Великой трансформации». Ример не отрицает ни исторической значимости поланианской критики, ни её эвристической силы для понимания разрушительных последствий раннего индустриального капитализма. Однако он утверждает, что сама оппозиция «рынок против общества», закреплённая этой традицией, превратилась в теоретическую ловушку, мешающую адекватно анализировать современные политико-экономические проблемы. Цель автора — не защита рынка как такового, а демонтаж ложной дихотомии, которая заставляет теоретиков выбирать между безусловным неприятием рыночных механизмов и столь же безусловным их принятием. Вместо этого Ример предлагает рассматривать рынки как «многовалентные политические устройства» — материальные сборки, чьи свойства и последствия целиком зависят от их конкретной конфигурации, а не от некой имманентной «логики».
В первой части статьи Ример подробно останавливается на внутренней напряжённости, присущей поланианскому наследию. Он показывает, что даже наиболее вдумчивые интерпретаторы Поланьи, такие как Фред Блок и Маргарет Сомерс, не могут полностью избавиться от двусмысленности в трактовке понятия «укоренённости» экономики. С одной стороны, они утверждают, что любой рынок всегда институционально и культурно оформлен, а значит, идея «саморегулирующегося» рынка есть фикция. С другой стороны, в их же анализе «укоренённость» начинает означать необходимость ограничения рыночных сил во имя сохранения общества, что неявно предполагает существование некоего «чистого», деструктивного рыночного ядра, которое нужно сдерживать. Эта логическая непоследовательность, по мнению Римера, не является случайной — она воспроизводит фундаментальное противоречие самого Поланьи, который в одной и той же книге говорит и о невозможности полного отделения рынка от общества, и о катастрофических последствиях такой «дезинтеграции». В результате современные критики неолиберализма оказываются в плену у той самой идеологической рамки, которую они стремятся разоблачить: они принимают либеральный миф о том, что рынок может существовать как аполитичная сфера технического расчёта, и затем противопоставляют этой сфере «политику» или «общество» как внешнюю силу, призванную её обуздать. Ример настаивает, что такой ход лишь укрепляет иллюзию, будто рынок по своей сути враждебен демократическим ценностям, тогда как на самом деле всякий рынок с самого начала есть продукт политических решений, и его свойства определяются не абстрактным законом, а множеством материальных и институциональных деталей.
Именно для преодоления этой теоретической слепоты Ример обращается к традиции акторно-сетевого анализа, прежде всего к работам Мишеля Каллона, Дональда Маккензи и Корая Чалышкана. В этом подходе рынки понимаются не как абстрактные сущности и даже не как просто «социальные конструкты», а как конкретные «социотехнические соглашения» — гибридные сборки, включающие людей, измерительные приборы, правила, тексты, алгоритмы и материальную инфраструктуру. Такая сборка не просто отражает предсуществующие социальные интересы; она активно конституирует агентов, наделяя их определёнными вычислительными способностями, распределяя между ними знания и власть и устанавливая эквивалентности между разнородными объектами. Ключевое следствие этого подхода — отрицание единой «логики рынка». Не существует рынка вообще; существуют лишь конкретные рыночные устройства, каждое из которых функционирует по своим временным и локальным законам, и эти законы являются результатом сложного переплетения технических, научных, правовых и политических факторов. Соответственно, процессы «маркетизации» или «экономизации» не есть навязывание некоего универсального принципа; это всегда открытые, контингентные и оспоримые процессы, в которых различные версии того, что считать «экономическим», борются за существование. Такой взгляд радикально меняет нормативную оптику: вместо того чтобы спрашивать, хорош или плох рынок как таковой, мы должны интересоваться, какие именно материальные конфигурации рынка приводят к каким распределительным последствиям и каким формам агентности.
Чтобы проиллюстрировать практическую значимость этого подхода, Ример обращается к конкретному примеру — созданию рынка квот на выбросы диоксида серы в США. Этот кейс показывает, что эффективность и справедливость рыночного механизма зависят от, казалось бы, второстепенных технических решений, например, от метода измерения выбросов. Выбор между отчётностью по факту и мониторингом в реальном времени влиял не только на готовность экологов поддержать схему, но и на поведение трейдеров, опасавшихся информационной асимметрии. Более того, ключевую роль сыграл так называемый «храповик» — механизм жёсткого ограничения общего объёма выбросов, который был политически скомпрометирован, но оказался решающим для достижения экологических целей. Ример подчёркивает, что в подобных спорах бессмысленно занимать про- или антирыночную позицию, не имея чёткого представления о том, как именно устроен предлагаемый механизм. Политическая борьба здесь разворачивается не между «рынком» и «государством», а между различными способами материальной организации обмена, каждый из которых по-своему перераспределяет возможности и уязвимости.
Наиболее ярко новизна предложенной Римером оптики проявляется в его анализе недавних дебатов в республиканской теории о роли рыночных механизмов в обеспечении свободы как недоминирования. С одной стороны, Роберт Тейлор предлагает использовать конкурентные рынки, подкреплённые щедрой социальной поддержкой (базовый доход, ваучеры на мобильность), как средство расширения возможностей «выхода» для уязвимых групп — на работе, в семье, в местных сообществах. Тейлор утверждает, что хорошо структурированный выбор, подкреплённый угрозой ухода, эффективнее ограничивает произвольную власть, чем традиционные механизмы «голоса» и коллективного обсуждения, которые нередко сами становятся источниками бюрократического доминирования. С другой стороны, Стивен Кляйн, вдохновляясь Поланьи, критикует такой подход за недооценку неизбежной классовой природы рынков: любые рыночные институты, по его мнению, усиливают одних за счёт других и требуют постоянной контестационной политики, а не просто технической настройки. Кляйн видит в республиканских апологетах рынка стремление деполитизировать экономические отношения, отводя политике лишь «остаточную» роль исправления сбоев.
Ример показывает, что оба этих автора правы в своих интуициях, но спор между ними искусственно заостряется из-за ложной дихотомии «экономическое versus политическое». Тейлор, говоря об «экономической модели» республиканизма, невольно воспроизводит это разделение, хотя его собственные рекомендации — гарантированный доход, антимонопольное регулирование, субсидии на переезд — являются глубоко политическими интервенциями, которые меняют саму структуру рынка труда, сдвигая кривую предложения и переопределяя равновесную цену. Эти меры не просто «исправляют» рынок извне; они конституируют его заново, создавая иное распределение агентности. В то же время Кляйн, критикуя Тейлора, остаётся в рамках поланианской оппозиции, полагая, что обращение к рынкам якобы означает отказ от конфликтной политики. Но с точки зрения ANT, рынки и есть арена политического конфликта — они не существуют вне борьбы за их устройство, и эта борьба не прекращается ни на миг. Поэтому утверждение Кляйна о необходимости коллективных действий и классовой солидарности нисколько не противоречит использованию рыночных механизмов, если эти механизмы понимаются как политически конструируемые инструменты. Более того, Ример замечает, что введение базового дохода, которое Кляйн критикует как усиливающее лишь индивидуальную переговорную позицию, на самом деле имеет структурный эффект: оно повышает bargaining power всех работников и меняет соотношение сил в экономике в целом. Таким образом, ANT-перспектива позволяет примирить обе позиции: она сохраняет поланианскую бдительность в отношении власти и конфликта, но отвергает её априорный антирыночный пафос, открывая пространство для экспериментов с различными рыночными формами как частью эмансипаторной стратегии.
В итоге Ример формулирует свою нормативную позицию как «дефляционную». Он не предлагает готовых критериев оценки рынков, но настаивает на смещении фокуса теоретического внимания. Вместо абстрактных споров о сущности рынка или его моральной приемлемости, политическая теория должна спускаться на уровень материальных деталей — правил измерения, алгоритмов распределения, способов учёта, процедур входа и выхода. Именно эти «техничности», которые обычно считаются периферийными, определяют, кто получает власть и кто оказывается в подчинении. Такой подход, по мысли Римера, не является ни промаркетинговым, ни антимаркетинговым; он есть призыв к экспериментальной, контекстно-чувствительной политике, которая рассматривает рынки как один из множества инструментов коллективного самоуправления. Рынки не являются врагами демократии, но и не являются её панацеей; они — материальные объекты, подлежащие демократическому проектированию, и их ценность определяется исключительно тем, насколько удачно их конфигурация служит расширению человеческой агентности и уменьшению произвольного господства.
Завершая анализ, Ример проводит важное различие между своим подходом и классическим поланианским нарративом. Поланьи был прав, когда показывал, что попытка навязать обществу чистую рыночную логику ведёт к разрушению социальных связей и требует ответной «контрдвижения». Однако интерпретировать это как столкновение двух несовместимых субстанций — рынка и общества — значит упускать из виду, что в действительности мы имеем дело с политической борьбой между разными способами организации материального обмена. Общество и рынок конструируются одновременно, и нет никакой «внешней» позиции, с которой рынок можно было бы окончательно упразднить или освободить от политики. Всякий рынок уже политичен, и задача критической теории — не защищать общество от рынка, а исследовать, как именно различные рыночные устройства могут быть переформатированы так, чтобы способствовать более справедливому и равноправному распределению возможностей. Ример признаёт, что его подход не даёт лёгких ответов и не заменяет нормативного анализа конкретных целей. Но он убеждён, что только такой сдвиг в понимании — от абстрактных «логик» к конкретным «сборкам» — позволяет политической мысли выйти из тупика безальтернативного противостояния и начать всерьёз обсуждать, какие именно рынки, для чьей выгоды и с какими последствиями мы хотим создавать и поддерживать. Это приглашение к интеллектуальной скромности, но одновременно и к смелой инженерной работе над институтами, где теория встречается с деталями, а политика — с материальностью повседневного обмена.