Разум, что чувствует
Ты разглядываешь профиль Сандея, пытаясь угадать, о чём он думает. Стороннему наблюдателю может показаться что он читает книгу, которую держит в руках, но ты уже давно заметила, что его внимательные янтарные глаза, перестали двигаться по строчкам уже какое-то время назад.
— Может, перестанешь на меня так смотреть? Это очень невежливо, — почти не разжимая губ наконец роняет он, скосив на тебя глаз. — Тебе что-то нужно?
Ты лениво пожимаешь плечами, но взгляд не отрываешь.
— Да нет, просто так. Красивый ты, — роняешь ты, только чтобы посмотреть как розоватость румянца коснётся его бледных щёк, и хихикаешь невольно, когда крылышки на его голове дёргаются, словно порываясь закрыть ему глаза.
Сандей поворачивается к тебе с недовольным выражением лица, и ты поднимаешь руки, переставая хихикать. Это уже прогресс на самом деле — ты устала считать сколько времени потребовалось, чтобы он перестал называть тебя и остальных на “вы”. Чтобы перестал прятаться в своём купе. Чтобы выражал рядом с тобой эмоции, кроме “социально приемлемых”. Чтобы привык к тому, что на Экспрессе никто не желает “свести с ним счёты”.
Ты выцарапываешь эти кусочки из него, постепенно, трудно, словно занимаясь медленной реставрацией полотна, где, под слоями потрескавшегося, жёлтого от времени лака таится настоящий шедевр, полный ярких красок.
Ты и сама не знаешь, зачем так сильно стараешься, почему не оставишь его в покое. Возможно, потому что не чувствуешь в нём истинного недовольства твоими действиями. Возможно, потому что тебе нравится смотреть, как постепенно исчезает с его лица та тёмная тень, которую ты увидела, столкнувшись с ним впервые.
Так или иначе, именно поэтому вы теперь сидите в общем вагоне и ты, время от времени почёсывая устроившегося на твоих коленях клыкопира, пытаешься не засмеяться снова когда Сандей недовольно хмурится в твою сторону.
— Окей, окей, шутки в сторону, — примирительно говоришь ты. — Во-первых ты правда красивый…
— Прекрати.
— …а во-вторых — что тебя так озадачило? Ты уже давно листаешь страницы впустую, — заканчиваешь ты свою мысль, и Сандей отводит глаза.
— Это неважно, — негромко отвечает он и ты чуть не закатываешь глаза.
— Каждый раз, когда ты такое говоришь, потом оказывается что важно, — отмечаешь ты нейтрально и Сандей скашивает на тебя глаза. — Рассказывай, птенчик, а то сейчас в ход пойдут другие уменьшительно-ласкательные прозвища.
Он вздыхает и шумно закрывает книгу. Ты не смотришь на него, чтобы не мешать ему собраться с мыслями, продолжая ласково почёсывать клыкопира размеренными движениями.
— Иногда, — наконец негромко говорит Сандей и ты снова поднимаешь на него глаза. Он всё ещё не смотрит на тебя, устремив взгляд куда-то за окна Экспресса, где видны мириады звёзд. — Иногда я не уверен, реальность ли это.
Ты издаешь вопросительный звук, побуждая его продолжить, и борешься с желанием подвинуться чуть ближе.
— Всё как-будто в каком-то тумане, как будто бы не реальное и происходит со мной, но не со мной, как будто я смотрю — и чувствую — сквозь мутное стекло, — голос Сандея приобретает чуть дрожащие нотки, и ты не удивляешься, увидев как он часто моргает. — Но даже когда моё сознание ясно — я не всегда ему доверяю. В Грёзах всё тоже было очень похоже на реальность. Как я могу быть уверен, что и Экспресс, и Безымянные, и… и ты — реальны, и я не всё ещё… там.
Маленькие крылышки закрывают его лицо стоит ему закончить говорить, и ты выжидаешь ещё несколько мгновений, обдумывая свои слова, прежде чем ответить:
— Моя община практиковала осознанные сны — это был чуть ли не единственный надежный способ не допустить, чтобы инквизиторы, с их телепатическими способностями, забрались к тебе в разум, пока ты спишь, и нашли бы там что-то… еретическое, — начинаешь ты издалека и невольно дёргаешь плечом, вспоминая. — При осознанном сне можно было как минимум не допустить лишних мыслей и почувствовать, когда кто-то начинал шариться в твоей голове. Сколько бы лет не прошло с тех пор, как я покинула свой родной мир, я всё равно почти всегда сплю осознанно — привычка въелась и не вывести её никак.
Сандей уже не закрывает лицо крылышками, и смотрит на тебя широко раскрытыми глазами, в которых стоят слёзы. Ты посылаешь ему улыбку.
— Это я к тому, что сон от реальности я точно могу отличить, даже когда они почти или полностью идентичны. И это всё, — ты поводишь рукой. — Абсолютно точно реальность.
Сандей вздыхает, тихо-тихо шмыгает носом, и спрашивает:
— Но откуда я знаю что ты — реальна?
Ты закатываешь глаза.
— Если бы я была порождением твоей фантазии, я думаю о мной было бы проще договориться, мм, птенчик? — прозвище заставляет Сандея бросить на тебя недовольный взгляд, и ты улыбаешься шире. — И стала бы фантазия донимать тебя дурацкими прозвищами, ангелок?
— Полагаю, что нет, — соглашается Сандей наконец и ты с улыбкой киваешь.
— Вот именно, — ты протягиваешь к нему руку. — Клянусь, я — реальна. И если ты доверишься этому, то в любой момент, когда тебя станут донимать сомнения, ты можешь спросить у меня, и я скажу тебе, реальность это или нет. Идёт?
Сандей несколько секунд смотрит на твою протянутую ладонь, затем заглядывает тебе в глаза, и, наконец, с лёгким вздохом, опускает свою обтянутую перчаткой руку в твою, заметно меньшую по размеру, ладонь.
— Идёт, — повторяет он за тобой мягко, и ты осторожно сжимаешь его пальцы. — Спасибо тебе.
— Не за что, птенчик.
— …Ради Шипе, прекрати.