Разрушительница

Иногда мне кажется, что крыса — насмешка природы над человеческими чувствами. Как у существа с такой эмоциональной и социальной палитрой, с такими возможностями устанавливать контакт, с такими когнитивными способностями может быть настолько короткий срок жизни? Тёплые гибкие тела, юрко перетекающие по рукам и плечам, неукротимый интерес ко всему новому, шеренга заинтересованных мордочек у прутьев клетки в ожидании прогулки и общения. И только два-три года, последний из которых, скорее всего, будет связан с тяжёлыми болезнями и лечением. Злая, злая шутка.

***

У Шивы, старшей крысы из моей последней стаи, в два года обнаружили аденому гипофиза. Из всех симптомов ярче всего проявлялся один, неврологический: её голова была сильно наклонена в бок, к левому плечу. Врач-ратолог предупредил, что чуда ждать не стоит: всего пара-тройка месяцев на кортикостероидах с ежедневными уколами — и, вероятно, без улучшений. Так начался наш путь.

Глаза обманывали её, координация нарушилась, а лапы заплетались. Ей было тяжело передвигаться, она много падала, путалась в собственных лапах. Залезть в гамак к «сестрам» стало почти непосильной задачей, и она в одиночку устраивалась на лежаке. Мне пришлось переделать клетку под её новые потребности и ограничения, а сердце разрывалось от её немощи и от приближения скорого конца.

Но эта болезнь, конечно, беспокоила всех, кроме неё самой.

Шива прожила ещё восемь месяцев. Восемь месяцев побед, новых открытий и радостей. Она адаптировалась. Приручила свой непослушный мозг и предавшее её тело. Вскоре я вернула клетку в обычное состояние, а наш быт — в привычное русло, поняв, что недооцениваю её силы и способности. Она так же строила других крыс, первой неслась к миске с мясным пюре и с интересом изучала новые места на выгуле. Больше она не спотыкалась.

О болезни напоминала только всё так же наклонённая голова и ежедневные изнуряющие процедуры. Несмотря на первоначальный прогноз, её уход стал для меня неожиданностью.

Ей было наплевать на болезнь. Конечно, она не могла её осознавать, не могла бояться скорого конца или осуждения «сестёр». В ней была только стойкость, желание продолжать жить и готовность приспосабливаться к новым обстоятельствам.

«Со мной что-то не так? Что-то сломалось во мне? Ладно. Что я могу теперь? А что я ещё смогу?»

И как же легко бывает нам, людям, тонуть в своём горе и осознании своей «неполноценности». Как тяжело и больно принимать изменения к худшему. Помогают ли нам хоть в чём-то бесконечные размышления о том, что мы «поломаны»? Или это тормозит нас, когда можно было бы двигаться вперёд, хоть и уже другими?

Когда я давала своей крысе имя индуистского бога разрушения, я с улыбкой предвкушала вечные мелкие дырочки от зубов на домашних футболках, искрошенные гамаки (спасибо, если не интернет-кабель) и постоянный бардак в клетке. Но моей Шиве удалось оправдать истинную природу Разрушителя — способность трансформировать старые, отжившие структуры. Пусть и только в моей голове.

Нужна ли ей была моя жалость? Вопреки привычной человеческой логике, больная пожилая крыса заслуживала сочувствия, уважения, но никак не жалости. Думаю, это ей стоило бы жалеть меня — уверенную, что моя человеческая мораль и снисхождение к тому, кто нуждается в моей помощи, правильны и единственно возможны.

Моё сердце болит за погибшего птенца, я постараюсь освободить голубя, запутавшегося в проволоке, и буду смиренно ставить любимой крысе катетер-бабочку в почти уже прозрачный хвост. Как человек с человеческими чувствами, я глубоко сопереживаю чужой боли и хочу, чтобы её было меньше. Живое заслуживает того, чтобы продолжать жить.

Нам ещё многое предстоит узнать о способностях животных к подобным переживаниям. Но с чего я взяла, что мои человеческие представления о «добре» должны распространяться на всех? Почему животные, такие, какие они есть, с их стремлением выживать всеми доступными способами, должны подстраиваться под нашу, человеческую, мораль? Почему, чтобы считаться «хорошими», должны помогать слабым и никого не обижать? Ведь наоборот: наши различия — дар, который заслуживает быть замеченным.

Мне никогда не достичь того упорства, с которым Шива раз за разом вставала на свои непослушные лапы и возвращала себе координацию. В те месяцы она стойко приняла на себя физические испытания, когда я переносила душевные. Мы обе были чертовски хороши в том, что нам досталось.

***

Когда не стало последней крысы из стаи, я тут же продала все их клетки. Решила, что никаких крыс в моём доме больше не будет, при всех моих нежных чувствах к ним. Всё же три года — слишком мало для такой сильной привязанности. Скорая потеря, которой предшествует болезнь, переживается слишком тяжело. С тех пор прошло восемь лет.

Иногда мне кажется, что воспринимать короткий крысиный век можно и по-другому. Да, больше им не отведено. Но я могу провести это время рядом с удивительным существом, а не лишать себя этого удовольствия, так как уже грущу по тому, чего ещё не случилось — его смерти.

Возможно, это касается не только крыс.