Разговор

Брюно проснулся. Отгоняя сон, он протер глаза. Призрачный свет заливал комнату, солнце ещё не встало, и через окно виднелся клок тусклого неба, обещающего хмурый день.

С трудом приподнявшись, Брюно сел, поставил ноги на холодный пол и сжал губы: болью отозвалось плечо. Однако бездействие, к коем он пребывал несколько дней, куда больше угнетало его, нежели боль; Брюно жаждал покинуть эту комнату, вдохнуть чистого воздуха, послушать живые голоса. Тяжёлым камнем скука легла ему на грудь.

Он припал к стене и, ища опоры у всех предметов, добрел до выхода. У порога он приметил палку и взял ее в качестве трости.

Обернувшись на дом, Брюно удивился могучим ветвям, охватывающим крышу, деревьям, почти вплотную подступившим к стенам. Конечно, он не мог заметить ничего, когда его, раненого, вносили в эту берлогу, но теперь у него даже вырвался возглас:

– Да эта нора стоит одной ногой в лесу!

В нем вспыхнули сомнения: что же тогда судить о хозяине? кто этот человек? Ему вспомнились странные повадки Эрвана, и все же они разбивались об истину – Эрван всегда был с ним доброжелателен, делал перевязки, готовил еду и отвары, не жаловался и не злословил.

Озадаченный противоречивыми мыслями, Брюно медленным шагом шел по пустынной сельской улице. Вскоре он отвлекся, разглядывая крестьянские лачуги, молодую траву на влажной земле, облака – все, что попалало в его поле зрения. Вдалеке клубился туман, в нем скорбной тенью проступали руины старой церкви. Ясней и ясней становились ее очертания, увлекшие Брюно резкостью форм; остро вырисовывалась уцелевшая колокольня, а к ней примыкал изуродованный неф, теперь ведущий в никуда. Охваченный интересом, Брюно по обломкам вошёл под искалеченный свод. Ему открылись громадные колонны, точно подпирающие небо, некоторые из них мертвыми титанами пали посреди прохода, на пол, невидимый под грудой осколков. То было торжество хаоса в свете мрачного утра. Каждый шаг эхом разносился по нефу, как вздох незримых духов. Брюно вслушивался и представлял, что кто-то шепчет на чужом языке; он устремлял взор вверх, в потолок, окутанный тьмой, подобно ночному небу без единой звёзды, и таким маленьким, ничтожным казался он себе. В этот момент душу его теснили странные чувства: он был бы готов разрыдаться, хотя сам не понимал почему.

– Выходите! – резко скомандовал голос на улице.

Брюно, вздрогнув, обернулся и заметил Мари.

– Зачем вы зашли в неф? Не видите, что это опасно? – строго спросила девушка, как только он поравнялся с ней.

– Мне стало интересно, – просто ответил Брюно.

– Вы как маленький! – глаза ее, как и голос, полнились волнением. –Мы разгоняем отсюда детей, так и вас нужно учить, что нельзя ходить здесь? Вам на голову мог упасть обломок!

– Но не упал же.

Мари опешила и, глядя на его ироничную улыбку, растеряла строгость.

– Ребенок! – воскликнула она, качая головой.

Вдруг в ней проснулось осознание, вспомнился вчерашний день. Мари вернула себе холодный вид.

– Ну и зачем вы сюда явились?

Брюно потупил взор; он не знал целей своей прогулки, но слова пришли к нему сами:

– Я хотел с вами повидаться.

– Как вы узнали, где я живу?

– Почувствовал, наверное, – пожал он плечами и поморщился, что очень встревожило Мари. – Пустяки, уже почти не больно. Право, мне словно кто-то указывал путь, когда я шел сюда.

Увидев, что девушка колеблется между ненавистью, жалостью и изумлением, Брюно робко улыбнулся, празднуя маленькую победу.

– Тебе нельзя вставать, ты ранен… – рассеянно пролепетала Мари.

– Я хотел поговорить с тобой, – не слушая, сказал Брюно и предложил ей свободную руку. – Пройдемся?

– Это я должна тебя поддерживать, – подметила она уже не столь хладно, однако возражать не стала.

Идя под руку, они обогнули колокольню и остановились на вершине холма, откуда деревня, укрытая туманом, виднелась, как на ладони. Брюно обернулся к Мари; лицо его носило отпечаток тоски и непонимания.

– Вчера, когда мы разговаривали, мне казалось, что у нас позади десяток лет дружбы. В один миг ты стала такой далёкой.

Мари нахмурилась, и Брюно испугался, что она развернется и уйдет.

– Ты слышал, – кратко и гордо сказала она.

Брюно понимающе кивнул.

– Да, про твоих родителей. Мне правда жаль.

– До сих пор я вижу их лица перед собой… – дрожащим голосом продолжила Мари, всматриваясь в даль. – Это было очень жестоко, очень!

– Если бы я мог спасти их, – прошептал Брюно и встретил потерянный взгляд. – Бедная Мари, бедное дитя, – искренне сожалея, вздохнул он.

Разрыдавшись, Мари уткнулась лицом в его плечо. Какой крошечной и беспомощной она предстала для Брюно, сердце его плакало вместе с ней. Она что-то бормотала, видимо, вспоминая тот ужасный час, но разобрать ее речь было невозможно, поэтому Брюно лишь молча гладил ее по спине. Когда она несколько успокоилась, он счел нужным рассказать и свою историю:

– Мой отец умер от рук роялистов: его разорвала толпа. Он молил монастырь о приюте, но монахи не отворяли ему, и вот он был жестоко казнён, растерзан.

– Боже, это так страшно! – Мари прикрыла рот рукой.

– Видишь ли, я не виню тебя ни в чем, что произошло с моим отцом, – примирительно сказал Брюно, участливо глядя в глаза. – Но ведь и я не виноват в участи твоих родителей. Мы оба пострадали. Так давай будем поддержкой друг другу.

Отстранившись, Мари подошла к краю холма. Туман почти рассеялся, гонимый ветром, и небо отчасти посветлело, расставаясь с тучами. Когда Мари снова обернулась, лицо ее преобразилось: спокойствие и любовь читались на нем. По-детски, не зная манер, она обняла Брюно, осчастливленного такой переменой.

– Позволь мне навещать тебя, – взяв ее руку, попросил он.

– Каждый день, – добавила Мари.

Они направились к подножию холма, возвращаясь к колокольне.

– Я живу здесь со старым священником, – говорила Мари, указывая на уцелевшую часть церкви. – Он очень добр, он взял меня к себе, когда я стала сиротой. Я помогаю ему, он ведь уже старик. Но иногда мне скучно… Так скучно, не с кем поговорить. Вот вчера! Как мы с тобой разговаривали! Ты – совсем, совсем другой!

Брюно с удивлением отметил в себе долю ревности, отныне поселившейся в груди, и спросил:

– А как же Эрван?

– Эрван? Он-то тут причем?

– Я думал, вы дружны.

Пожав плечами, Мари нерешительно протянула:

– Ну, наверно. Но и с ним скучно. Он не умеет говорить, он только слушает, а если и произносит что-то, то это выходит глупо.

– А если я скажу глупую вещь? – улыбнулся Брюно, за что был награждён верным взором.

Остановившись в тени колокольни, они стали друг напротив друга.

– Говори чепуху – я прощу тебе, – убеждённо кивнула Мари и задумалась. – Как странно! Я сужу по-разному об одинаковом…

– Это не странно. Я знаю, в чем дело, но не думаю, что ты готова узнать правду.

Мари встрепенулась:

– Я готова!

– Все просто: ты не любишь его, – тут же ответил Брюно; добавить «но любишь меня» у него не хватило духа.

Пару секунд она вдумывалась в значение его слов, и постепенно ее озаряла улыбка. «Ты прав,» – говорил ее взгляд.

Они расстались вечером, у лачуги Эрвана, с тоской встречая вынужденную разлуку длиной в ночь. Трудно разжать объятия, невозможно остановить речи, невыносимо не оборачиваться во след – пытка бы показалась им такой мелочью по сравнению с этой мукой.

Брюно вошёл в дом. Хозяин до сих пор не явился.

«Где он ходит?» – подумал Брюно, взбираясь на подобие кровати. – «Надо бы получше расспросить о нем Мари».

Пролежав до позднего часа без сна, он застал приход Эрвана. Тот не ответил на приветствие Брюно, даже не повернул головы в его сторону, не говоря уже о том, что не перевязал ему рану; Эрван лишь безмолвно пересёк комнату и взобрался на второй этаж.