Разбитый бокал.

Прошла неделя.

Всё та же сцена длиною в семь дней. Час до открытия бара, а значит... Колени. Мрамор. Вонючая тряпка. Блядский взгляд Чонгука.

Колени он уже почти не чувствовал. Они превратились в два онемевших куска мяса, пришитых к ногам, и это было почти приятно — когда тело перестаёт кричать и просто затихает, как сломанный приёмник. Хуже всего были пальцы. Ледяная вода выбелила их до цвета рыбьего брюха, и каждый раз, сжимая тряпку, Тэхён боялся, что фаланги отвалятся, как сосульки с крыши, и зазвенят о мрамор. Это было бы красиво. Почти как музыка.

Ноги в синяках, колени красные. Появляется ощущение, что он устроился не официантом в бар, а мишенью для остро наточенных стрел под названием «унижение». Пальцы приобрели теперь естественный белый цвет от постоянно ледяных температур.

Тэхён тщательно трёт одно и то же место уже час, ноги сводит, спина затекла от неудобной позы, а в глазах щиплет от собственного пота.

— Три усерднее. — раздался басистый голос сзади. — Здесь было пятно.

Какое к черту пятно... Ведь Тэхён уже час намывает одну и ту же точку под одной и той же фразой Чонгука. Он-то знает, о чём просит. Три года назад на этом месте был убит человек, лужа крови намертво отпечаталась в голове у бармена, так что в глазах темнело от одних воспоминаний. Он резко одёрнул голову. Зажёг сигарету. И бросил пепел. Специально.

Чонгук затянулся и задержал дым в лёгких. Дым был горьким, как и всё в его жизни. Он смотрел на спину Тэхёна — на мокрую ткань, прилипшую к лопаткам, на ложбинку позвоночника, уходящую под ремень брюк, — и чувствовал, как в паху тяжелеет. Не от желания трахнуть. От желания присвоить. Выпить до дна. Сломать и посмотреть, что внутри. Он выдохнул дым через ноздри и растёр окурок о подошву, даже не глядя на пол.

Тэхён замечает пепел и, кусая щеку изнутри до крови, сметает тряпкой вместе со средством. Унижение. Но уже не острое. Тупое, привычное. Внезапно ловит себя на мысли, что он перестал злиться. Это пугает его больше, чем сама грязная работа.

«Я привыкаю быть на коленях перед ним. Я перестаю сопротивляться. Когда, сука, это случилось?» — мысли не давали покоя, грызли его черепную коробку изнутри, лезли через уши и ползли по стенам, затуманивая разум.

Отрезвляет его звук отдаляющихся шагов. Чонгук зашёл за стойку, упёрся бёдрами в древесину и продолжал курить сигарету, оценивая парня сверху вниз, и глубоко вздыхает. То ли от усталости, то ли от непонимания. А внутри... бушует удовлетворение, садистское. Собственническое.

«Он старается. Реально старается. Никто до него не старался так. Даже Минхо». Минхо. Вспышка в глазах, резкое раздражение разливается в груди, заставляя Чонгука свести скулы. Он старается давить это чувство.

Тэхён продолжает мыть полы, старается как в последний раз. Может, Чонгук ему заплатит? Он ему жизнью обязан за это издевательство. Он чувствовал, как мужчина раздевает его взглядом, но всегда старался давить свою физиологию мыслями о работе. Это работа. А он просто бармен. Сглатывая, тугое горло Тэхена, сжало горячий комок. Чонгук скользнул по силуэту и заметил. Рубашка Тэхёна натягивается на спине, мокрая от пота ткань просвечивает, обтягивает выступающие лопатки и светлую кожу принца. Он отводит взгляд — слишком резко. Едва не свернул себе челюсть. Вот зараза.

«Я должен ненавидеть его. Да, я ненавижу его. Но когда он смотрит на меня так — будто я его вещь, будто я уже принадлежу ему, — у меня внутри всё переворачивается. Не от страха. От чего-то другого. От чего-то, чему я не хочу давать имя». — Тэхён наконец-то встал с колен, держась за ближайший столик, и нелепо вытер тряпкой вспотевшее лицо. Тряпка воняла хлоркой. Он почти привык.

— Сегодня пятница. Придут постояльцы. — голос Чона звучал твёрдо, монотонно. Будто это было не наставление, а вынесение приговора.

— Не справишься, забудешь обо всём, что я тебе вбивал всю неделю — можешь попрощаться с работой, я ясно выразился? — не поднимая глаз, он закончил фразу, кидая вопрос в пустоту.

В углу бара перешёптывались два других официанта. Тэхён не слышал слов, но уловил взгляд — быстрый, липкий, полный не то зависти, не то злорадства. «О, новенький ещё жив. Странно. Обычно после первой недели не возвращаются. Шеф их жрёт». Тэхён сделал вид, что не услышал. Но внутри что-то сжалось. Он вернулся. Он всё ещё здесь. Это что-то значит.

Чонгук молча продолжил расставлять натёртые бокалы. Ему не нужен был ответ. Он знал его заранее. Иначе быть просто не может. Тэхён проглотил этот голос как напоминание о том, что это единственное, за что он держится здесь.

Пятничный вечер наступил слишком быстро. Полная посадка. Шум. Гул. Звон бокалов.

Тэхён летал по залу, как ласточка. Он быстро приспособился к работе руками. Внутри бурлил адреналин, каблук стучал по паркету, потные руки старались твёрдо держать поднос. Он хочет доказать, что справляется. Что он не ошибка, не слабак, не просто «смазливое личико».

И Чонгук это видел. Он видел всё. Делал заказы за стойкой. Крутил шейкер. Разливал напитки. Натирал чистые бокалы. Но он продолжал смотреть на тонкую фигуру, что мелькала мимо него, забирая заказы на автопилоте. Тёмная чёлка спадала на его шоколадные глаза, в которых хотелось не тонуть. Их хотелось вырвать и положить в самый надёжный сейф. Теперь это его глаза.

Тихо облизнув губы, он усмехнулся и наклонился к холодильнику, запертому на пин-код, и достал ярко-оранжевый сосуд. В горле сушило от жары. От него. Стакан заполнил Henri Mounier Extra. 25 лет. Жидкость обожгла горло. Неприятно, но вкусно. Настолько же, насколько неприятно смотреть на невинного ангела, которого ты хочешь сломить одной рукой.

Время приближалось к полночи. Всё ещё полная посадка. Некоторые гости проходят в VIP-ложе. Тэхён мечется между залами, адреналин зашкаливает. Страх вперемешку с интересом и уверенностью. Стоя у стойки, он слышит писк. Кнопка в VIP-зале. Заказ для особого гостя.

В лёгкие перестаёт поступать воздух, ноги немеют, желчь подходит к горлу. Тэхён резко сжимает руки в кулак. Ногти отрезвляюще впиваются в тонкие ладони. И выдох. Тэхён уверенно шагает по итальянскому паркету, кто-то кидает на него взгляды, кто-то фыркает и отворачивается. Но ему это вовсе неинтересно. Тэхён словно птичка залетает в VIP-зону. Густой туман от кальяна бьёт ему в глаза. Неон на стенах добавлял антуража этому ложе. Здесь сидели бизнесмены, шлюхи и их дяди, чьи имена здесь не произносятся вслух.

Тэ подходит к тёмному столу из дуба, который видел последний раз там. В Сеуле, у отца. За столом сидит мужчина — толстый, потный, в дорогом костюме, от него пахнет коньяком и сигарами. Мужчина криво щёлкает золотыми зубами. Он подзывает Тэхёна пальцем, чтобы сделать заказ, а когда тот наклоняется с подносом в опасном градусе, тяжёлая рука гостя ложится на его задницу. Не случайно. Пальцы сжимают ягодицы и проникают между ног.

Челюсть сжимается, тело превращается в камень. Он замирает, словно кролик перед удавом. Наклоняя голову вниз от заплывших глаз, он встречается лицом к лицу со своим стояком. Стыд. Испанский стыд.

Тэхён чувствовал, как кровь приливает к паху — горячая, густая, предательская. Его член набухал, упираясь в ширинку, и он молился, чтобы гость не опустил взгляд ниже его пояса. Но гость смотрел. И ухмылялся. И Тэхён понял: его тело только что сказало «да» вместо него. Это было хуже пальцев на заднице. Хуже унижения. Это было соучастие.

Стыд был жгучим. Горячим, протекал прямо по венам, приливая красным к лицу, к шее, к груди. Но одновременно — и к паху. Член дёргается, резко, непроизвольно. Это физиология, но Тэхёну кажется, что все видят, что он сам виноват, что это он «спровоцировал».

Чонгук увидел всё. Как дрогнули ресницы Тэхёна. Как он прикусил губу. Как его бёдра едва заметно качнулись вперёд, вжимаясь в чужую ладонь. Всего секунда. Но Чонгуку хватило. В груди вспыхнула ярость — не на гостя, на Тэхёна. «Ты посмел. Ты посмел течь на кого-то ещё. Ты мой. Только мой. Ты забыл? Я напомню».

Бар оживляется этой сценой, все поворачиваются, как в кинотеатре, только вместо колы — виски. Он видит. Он всё видит. Замечает руку гостя за секунду до того, как поднос с грохотом падает. Паника. Тэхён дергается назад, пытается вырваться, и поднос летит на пол. Три бокала просекко. Звон. Тишина. Челюсть бармена сжимается так, что зубы скрипят. Пальцы, державшие шейкер, смыкаются в кулак. На скулах вздуваются желваки. Он смотрит. Он не бросается на помощь. Пускай разбирается сам. Посмотрим, как он справится. Или не справится.

Тэхён стоит над осколками, красный, дрожащий. Это полный провал. Гость смеётся. Роняет что-то вроде:

«Неловкий мальчик, но задница у него что надо, а?»

Где-то слева кто-то хихикнул — коротко, влажно, как будто плюнул. Справа зашушукались две женщины. Тэхён не разбирал слов, только шипение — змеиное, обволакивающее. Стукнул стакан о стойку. Кто-то уронил вилку, и звук был таким громким, что Тэхён вздрогнул всем телом. Он слышал всё. Каждый смешок. Каждый шёпот. Тишина была оглушительной.

Чонгук отставляет шейкер. Медленно. Слишком медленно. Это страшнее, чем если бы он разорался на весь бар. Он хищно и решительно обходит стойку, закатывает рукава до локтя и подходит к VIP-ложе. Воздух вокруг него становится ледяным. Он не смотрит на Тэхёна. Его для него здесь нет сейчас. Он смотрит на гостя. И тихо. Почти ласково говорит.

— Вон.

— Эй, слышишь! Я заплатил за этот стол! — воскликнул постоянный гость, грубо тыкая пальцем в древесину. — Я постоянный клиент!

Чонгук наклоняется к самому уху, шепчет ему так, чтобы слышал только он. Гость сжимается под огромным телом, словно под гидравлическим прессом.

— Сейчас ты встанешь и выйдешь. Если я увижу тебя здесь ещё раз — твоя жена узнает, с кем ты был в «Inferno». А твой партнёр по бизнесу узнает, — голос льётся как река, на уровне опасного флирта, — куда уходят деньги фирмы. У тебя ровно десять секунд.

Тэхён не слышит, но гость бледнеет. Хватает свой пиджак и уходит. Почти бежит.

После ухода гостя тишина затянулась, Тэхён сидел на коленях перед осколками, как истукан, словно ждал, пока ему ткнут носом. Чонгук медленно поворачивается к телу. Его глаза — чёрные дыры.

— Убрать. Живо.

Тэхён начинает судорожно собирать осколки голыми руками, сгребая их в кучу, пачкаясь в просекко. Он работает на автопилоте. Выполняет приказ. Стыд жжёт изнутри. Он не смотрит по сторонам, но ему душно от взглядов. Он чувствует их кожей. Кто-то хихикает, кто-то отводит глаза. Тэхён торопится, чтобы скорее избавиться от публичного унижения.

Он загнал осколок глубже. Сам не заметил как — просто нажал не той стороной, и стекло ушло в мякоть большого пальца, глубоко, до кости. Сначала был холод. Стекло всегда холодное, даже в жару. А потом — боль. Резкая, обжигающая, как удар током. Тэхён посмотрел на свою руку: кровь текла по запястью, капала прямо на мрамор. Кап. Кап. Кап. Он смотрел на рубиновые капли на чёрном камне и думал: «Красиво. Почти как картина. Кровь и мрамор. Мрамор и кровь».

«Я не чувствую. Почти не чувствую. Может, я уже сломался?»

Чонгук вздёрнул бровь, когда увидел кровь. В нём что-то обрывается. Не жалость — нет. Что-то более опасное. «Он похож на меня. Когда я был молодым, меня ломали так же. Он не плачет. Он смотрит на свою кровь, как на искусство, как на картину». Он тихо подходит к Тэхёну и садится перед ним на корточки. Берёт его руку — резко, грубо. Видит осколок, торчащий из его пальца. Медленно пробегается по его испуганным глазам. И вместо того, чтобы вытащить осколок, он надавливает на него, загоняя глубже.

Тэхён вскрикивает. По лицу текут слёзы — первые за вечер.

— Боль учит лучше, чем инструкция. — голос звучит низко, грубо, так, чтобы слышал только он. — Шрам останется — и ты больше никогда не захочешь ронять моё чёртово просекко.

Тэхён цедит сквозь зубы и влажные слёзы, вперемешку с яростью:

— Ты. Ты садист.

— Да. Но я твой садист.

Они резко встречаются взглядами. Тёмная пропасть и растаявший шоколад на солнце.

— Я только что вышвырнул того, кто тронул тебя. Не ради тебя. Ради принципа. — наклоняется ближе так, чтобы он чувствовал серьёзность его слов. — Ты — моё. А моё трогать нельзя. Никому.

— Я тебе не вещь.

— Нет, вещь я бы выбросил. А тебя в лучшем случае запру в подсобке. Вставай.

Он рывком поднимает Тэхёна за шиворот и толкает в сторону служебного коридора. Тэхён запнулся на переходе с мрамора на паркет, залетая в помещение, как птица в клетку. Чонгук бросает через плечо остальным гостям: «Инцидент исчерпан. Следующий раунд за счёт заведения». И следом скрывается в подсобке, оставляя зал в недоумении.

Их впервые что-то объединило.

Маленькое пространство, заставленное коробками с алкоголем. На потолке висела лампочка. Запах мерзкий, картон и спирт. Чонгук заходит следом за Тэхёном и закрывает дверь на щеколду.

Тэхён отступает назад. Его трясёт. Пробирает особо крупной дрожью. От боли, от унижения, от непонимания. Он прижимает раненую руку к груди, кровь пачкает рубашку. Он ждёт чего угодно. Крика. Удара. Увольнения.

Он смотрит на его рану, и внутри у него — странная смесь. Гнев на Тэхёна за то, что тот пострадал. Гнев на гостя. Гнев на себя за то, что не предотвратил. Он стискивает зубы от этой картины: как Тэхён плачет перед ним, кусает губы, чтобы не закричать снова. В груди Чонгука что-то сжимается. Ему хочется... нет. Он не знает, чего ему хочется. Ударить? Обнять? Он не различает эти импульсы. Они для него одинаковы. Вместо этого Чонгук молча достаёт аптечку. Берёт из аптечки ножик, вертит его в руке и, смотря Тэхёну в глаза, делает надрез на своей левой ладони — там, где у него татуировка якоря и шрамы. Кровь выступает быстро, яркая, почти чёрная при тусклом свете.

— Что ты делаешь?

— Дай руку.

Тэхён замер. Медлит. Чонгук сам хватает его ладонь, прижимает к своей. Кровь смешивается. Чонгук сжимает пальцы — крепко, до боли.

Когда их кровь смешалась — его, тёмная, почти чёрная, и Тэхёна, яркая, алая, — Чонгук почувствовал что-то, чего не ждал. Тепло. Не от раны. От Тэхёна. От того, как его пульс бился в кончиках пальцев, прижатых к чужой ладони. Как он дрожал, но не отдёргивал руку. Как смотрел — с ужасом, но и с чем-то ещё. Чонгук знал этот взгляд. Так смотрела собака, которую он подобрал в Неаполе. Собака потом сдохла. Тэхён не сдохнет. Чонгук ему не позволит.

— Теперь ты часть этого места. Буквально. Моя кровь в тебе. Твоя — во мне. — произносит он не как обычно, а с уставшей хрипотой. — Это древний обычай. Братание кровью. Только мы не братья.

— А кто мы? — тихо вскинул брови Тэ.

Чонгук игнорирует вопрос, продолжая:

— Теперь ты связан со мной. Запомни это чувство. Когда захочешь уйти — вспомни.

Чонгук открывает антисептик. И прежде чем Тэхён успевает приготовиться, поливает рану. Боль адская, ладонь шипит, палец надрывает, глаза сжимаются до звёзд, Тэхён орёт в голос, пытается отдёрнуть руку, но Чонгук держит крепко.

— Тихо. Не дёргайся. Будет хуже. — под мычание Тэхёна он заканчивает перевязку. Чонгук смотрит на свою работу — бинт намотан криво, туго, но кровь остановлена.

Его ладонь горит. Но странно — боль от раны смешалась с теплом руки Чонгука, и он не может разделить, где заканчивается одно и начинается другое. Он смотрит на их руки — забинтованную и окровавленную — и чувствует... благодарность? Это неправильно. Чонгук только что сделал ему больно. Но он же и вылечил. Он же и защитил. Мысли путались одна за другой: «Я запутался. Я перестаю понимать, где зло, а где — просто... он».

Чонгук поднялся, разрывая тепло. Тэхён почувствовал холод на пустой руке прежде, чем заметил, как дверь в подсобку уже захлопнулась. Он остался один. В подсобке пахло картоном и спиртом. Тэхён поднёс забинтованную руку к лицу. Повязка была грубой, неумелой — Чонгук явно не привык лечить. Он коснулся бинта губами. Почувствовал запах — не только кровь, но и что-то ещё. Табак. Металл. Чонгук. Он прижался губами сильнее. Ему было стыдно. Его тошнило от себя. Но он не мог остановиться. «Я пропал. Я окончательно пропал».

Чонгук не собирался разделять с ним эту драму и тепло. Он вышел из подсобки первым, оставив Тэхёна одного:

— Приведи себя в порядок и возвращайся в зал через десять минут.

В коридоре Чонгук упёрся ладонями в стену и опустил голову. Порезанная рука горела. В груди что-то пульсировало — не сердце, что-то другое, чему он не знал названия. Ему хотелось вернуться в подсобку, схватить Тэхёна за волосы и вбиться в него до крика, до крови, до тишины. Или просто сесть рядом и молчать. Он не знал, что хуже. Он ударил кулаком в стену — раз, другой, третий, — пока костяшки не заныли. Боль отрезвляла. Боль возвращала контроль. Он вытер кровь о штаны и пошёл в зал.

«Зачем я это сделал? Я никогда этого не делал. Даже с М... Что в этом мальчишке такого?»

Ответа нет. Есть только страх — глухой, далёкий, почти забытый. Страх потерять контроль. Страх привязаться.

Страх снова остаться виноватым, когда кто-то умрёт.

Когда Тэхён вышел из подсобки — с забинтованной рукой, с красными глазами, но с прямой спиной — зал встретил его тишиной. Кто-то покосился на повязку. Кто-то отвёл взгляд. Чонгук стоял за стойкой и не смотрел на него. Но Тэхён чувствовал: он знает, где он, что он, как он дышит. Весь оставшийся вечер они работали молча. Чонгук больше не бросал пепел на пол. Тэхён больше ничего не уронил.

Их впервые что-то объединило. Кровь. Общая. Горячая. Всё ещё пульсирующая в двух разных телах.