Разбитая тарелка

По полу разлетаются осколки, скользят, залезают под мебель и холодильник, норовя спрятаться там от глаз людских подальше, чуя свою судьбу, не желая принимать как данность и покоряться беспрекословно. Стараются скрыться там, где их достать трудно, если достать вообще получится, пытаются сохранить в себе частички воспоминаний, которые останутся в этой квартире навсегда, не спрашивая хозяина, не обращая внимания на его сопротивление, воспоминания об Арсении, умещающиеся в одной лишь тарелке — теперь разбитой.

У Антона дрожат руки, слёзы наворачиваются на глаза — не так он хотел избавиться от воспоминаний. Совершенно не так. Он ещё не готов. Осколки с нарисованными на нах кривыми цветочками, или их обрубками, режут пальцы и ладонь, залезая под самую кожу, кажется, стараясь впитать кровь, желающую как можно скорее покинуть тело и побежать по холодному кафелю прочь из квартиры, прочь от организма, в котором мозг и сердце не могут договориться друг с другом.

Арсений эту тарелку принёс так давно, что кажется, будто это было в прошлой жизни, словно эта тарелка была с ними ещё до их знакомства или даже рождения. Какие-то сомнительные краски, купленные Антоном на какой-то барахолке, фарфор, имеющий форму не совсем круга, а скорее кляксы в чьей-то тетради, старенькие кисточки и пыхтящий над этим всем Арсений, высовывающий кончик языка от усердия, старающийся вырисовывать относительно красивые цветочки и двух карикатурных человечков в самой середине.

— Это мы с тобой, ну, где-нибудь в параллельной вселенной, — говорил он и смеялся над своими же словами. А Антон рассыпался на мелкие части от этого его смеха и улыбки, въедающихся глубоко-глубоко в мозг, может даже в самые глубины его души, чтобы сниться Шастуну по ночам.

Тогда казалось, что это всё навсегда. Казалось им. Или может только Антону? Всё оборвалось до невозможности быстро. Всё, что было, оказалось песчинками, пропавшими где-то в просторах вселенной, все планы были стёрты одним размашистым движением и разбитой вазой. Арсений не обнаружил у себя неизлечимую болезнь, не умер, не пропал без вести, он просто ушёл. Ушёл, не оставив после себя ничего, кроме той самой кривой тарелки, хранившей в себе забытый фрагмент их счастья.

Теперь не оставил ничего, кроме единственного осколка, забившегося так далеко, что его не нашли и не сложили к его братьям в тряпку, которая позже отправилась в мусорный бак. Совсем ничего, кроме осколка тарелки с тлеющими в нём воспоминаниями, отражёнными в карикатурных ручках человечков, держащихся друг за друга.