Равноапостольный

Лето перегорало, предвещая осень. Ветер безжалостно рвал паруса деревьев, скрывая еще зеленые листья, вертел их, рассматривал и, наигравшись, разбрасывал вдоль изломанных парковых дорожек. Закаты стали красными, ночи прохладными, по утрам запахло дождем и мокрым сеном.

Иван Григорьевич Гришин не любил осень, любой, даже природный беспорядок, был для него не по сердцу. Во внешнем виде, делах и в мыслях он старался быть чрезвычайно аккуратным. Образ этого человека можно охарактеризовать одним емким словом — кафедральный. В действительности он и был постоянным прихожанином большого кафедрального собора на центральной площади города.

Гришин ходил в этот храм всю жизнь, по крайней мере никто, в том числе и из священников собора, не мог вспомнить те времена, когда его не было в числе прихожан. Строгость, неразговорчивость, серьезный нрав добавляли Ивану Григорьевичу особый, чуть ли не игуменский статус, что в большом городском храме встретить практически невозможно. Он мог одним только взглядом заставить мамашу вывести капризное дитя на улицу и уж тем более остановить всякое перешёптывание забывшихся, рассеянных бабушек.

Нормы христианской жизни так органично вписывались в образ Гришина, что, казалось, он их и устанавливал. Чтение молитвенного правила, однодневные и многодневные посты, основные праздничные службы — в этом Иван Григорьевич был безупречен. Он будто своим железным несгибаемым характером прорубил некую колею в скалистой дороге духовной жизни и теперь уверенно, не шатаясь, преодолевал нелегкий путь.

Пожалуй, ничего не могло выбить его из этой колеи на пути спасения, однако, относительно недавно возникла неприятность, вызывающая у Гришина яркие вспышки несвойственного ему недовольства.

В храме появился болящий Василий, ну, или просто Вася. В возрасте сорока с лишним лет он по разуму был сродни трехлетнему ребенку — инвалид с детства. После смерти родителей опекунство над ним взял его старший брат Николай, семейный работящий человек, который возился с Васей как мог, не получая особой помощи от родственников.

Они появились в храме на Пасху, и Вася так сильно проникся атмосферой службы, что не захотел никуда уходить. С тех пор новый прихожанин стал появляться на службе. Вполне возможно, что изможденный опекун пользовался уникальной возможностью оставить подопечного где-то в безопасности, поэтому приводил его периодически, а сам убегал по своим делам.

Василию в новом для него и удивительном месте нравилось все: и пение хора, и горящие свечи, и добрые бабушки, угощающие его конфетами, но особенно ему нравились большие черные пуговицы на пиджаке Ивана Григорьевича. Он все пытался подойти и понажимать эти блестящие кругляшки, словно кнопки в лифте, как можно догадаться, Гришин от такого внимания был, мягко говоря, не в восторге.

Он махал руками, жаловался на юродивого гостя священникам собора, даже пару раз выводил Василия на паперть, но все тщетно — Вася из храма уходить не хотел и пуговицы Гришина без внимания тоже оставлять не собирался.

Другие прихожане к новому посетителю относились с любовью и пониманием. По большому счету Вася ничего плохого не делал, слова он понимал, не всегда правда слушался, но некоторые увещевания принял сразу как незыблемое правило.

К примеру, он никогда не ходил на амвон, да и вообще старался держаться подальше от солеи. Священников, выходящих в особые моменты службы из алтаря на центр храма, не трогал и даже не отвлекал, а также старался громко не разговаривать. Да, он умел говорить, словарный запас был небольшим и нечетким, но немым Василия назвать было нельзя. Чаще всего от него слышали: «спасибо» — за подаренное угощение, «вот это?» — если ему хотелось что-то рассмотреть поближе и «можно нажму?» — в те редкие случаи, когда ему удавалось добраться до Гришина и его пуговиц.

Появлялся Вася в храме преимущественно по утрам раза два в неделю. После службы брат заезжал и забирал его домой. Гришин как-то попытался поговорить с Николаем, чтоб тот не оставлял брата без присмотра, но Николай посмотрел сквозь Ивана Григорьевича прозрачным от усталости взглядом и даже не удосужился ему что-либо ответить.

Теперь всякий раз, приходя в храм, Гришин с опаской озирался по сторонам, не притаился ли за какой колонной его новоявленный «друг» и когда такового не наблюдалось, успокаивался и становился на привычное свое место молиться.

К концу лета Василий приходить перестал. Все недавние основные службы прошли для Ивана Григорьевича спокойно. Гришин уже практически вошёл в свою колею и прекратил с опаской оглядываться.

Вечером, после Успения, на чин Погребения Пресвятой Богородицы собралось большое количество прихожан, храм был полон, служил архиерей, степенно и важно пел соборный хор полного состава. В момент, когда все выходили со свечами вслед за священством, несущим Плащаницу, Иван Григорьевич услышал знакомый голос и похолодел.

Через толпу народа к нему пробирался Василий, тянущейся одной рукой к пуговицам и повторяющий фразу «можно нажму». Гришин закрыл глаза в надежде, что это ему снится страшный сон, но голос Васи все приближался и наваждение не проходило. Осознав реальность, Гришин открыл глаза, схватил Васю за руку, вывел в сторону от толпы и, стараясь сохранить хоть какое-то самообладание, выпалил жёстким прямым тоном:

— Ты понимаешь, что тут происходит? — Мы Богородицу хороним, Пресвятую Бо-го-ро-ди-цу! — после он бросил руку Василия и, встроившись в толпу народа, вышел из храма.

Процессия с Плащаницей огибала храм по большому кругу парковой аллеи, так крестный ход получался торжественным и красивым. Горящие свечи в вечерним сумраке сливались в один мерцающий ручей, протекающий средь деревьев, со степенным медленным пением.

Гришин шел не огладываясь, но ожидая каждую секунду, что вот сейчас высунется рука из толпы и ткнет его в живот со словами «можно нажму», но весь крестных ход его никто не беспокоил.

Он благополучно вернулся в храм, мысль куда же делся Вася теперь беспокоила больше, чем внезапная рука в живот.

Среди прихожан в соборе болящего видно не было, Гришин вышел на паперть и тоже его не нашел, тем временем отставшие от процессии люди потихоньку возвращались в храм. В самом конце, после всех, медленно шел Василий, опустив руки, он не плакал, он рыдал, но не как ребенок, а как взрослый человек ,потерявший все на свете в один момент, без рева и причитаний по лицу лились слезы, от которых он задыхался и перехватывал отрывисто воздух, будто бы забывал дышать.

— Василий, что с тобой? — с несвойственным ему беспокойством спросил подоспевший Иван Григорьевич.

— Пресвятая Богородица умерла — выдал Василий, словно из шарика выходил последний воздух.

Гришин понял, что весь крестный ход после его внушения Василий шел позади всех и плакал.

— Василий, так она же живая…с нами, пойдем — он взял Васю за руку и повел в храм к большой фреске Успения Пресвятой Богородицы.

— Вот, смотри — сказал Гришин — Господь держит на руках Богородицу в виде младенца, а это вот апостолы, они радуются.

Слезы на глазах Василия пропали, словно перекрылся какой-то кран, он внимательно посмотрел на икону, потом на Гришина, будто бы не доверяя его словам, и через минуту залился звонким смехом счастья, так смеются дети от радости, когда видят лицо мамы по утрам.

Иван Григорьевич считал себя настоящим христианином, можно сказать профессиональным, но в данный момент он отчетливо понял, что ничего в вере и не смыслил, а Василий своим уникальным сердцем, ломая время и пространство, прошел с рыдающими апостолами за гробом и радовался с ними же, увидев Пречистую Матерь в окружении ангельском.

К следующему визиту Василия Гришин его ожидал с жестяной круглой коробкой, там по всей видимости находились когда-то печенья. Иван Григорьевич нежно и даже с благоговением усадил Василия на лавочку, будто встречал высокопоставленного гостя и вручил ему таинственный подарок, сам аккуратно отрыв крышку.

Когда Вася заглянул в коробку, он засветился ярким и даже ослепительным счастьем, она была до верху наполнена разноцветными, перламутровыми, красивыми пуговицами.

С тех пор Иван Григорьевич не бегал от Василия и даже более того, часто забирал своего нового друга по пути в храм на службу, постепенно тем самым пытаясь учиться у болящего-равноапостольного Василия, что значит настоящая вера.

иерей Давид - чрезвычайно [НЕ]важно.