Равки, часть 3
Сергей "Мельник"— Что происходит? Может, объяснишь? — спросил Шумилов.
Саня извивался, ломал коленями зелёные стебли, но вырваться не мог. Он замер ненадолго, собирая остатки сил, дёрнулся всем телом, но Виктор навалился на плечи. Лейтенант уронил голову и обмяк, тихо и обиженно мыча.
— Объясню, когда сам пойму! — отрывисто бросил Волков. — Переворачиваем!
Они перекатили Виноградова.
— Держи его голову! — Волков достал охотничий нож.
— Что ты собираешься делать? — Шумилов испуганно смотрел, то на Игоря, то на рыдающего лейтенанта с судорожно сжатыми челюстями.
— Глотку ему перережу! — разозлился Виктор. — Что ты вылупился? Рот ему открою! Голову держи!
Шумилов недоверчиво посмотрел на Волкова, но всё же упёрся в лоб Сани обеими руками. Игорь сильно вдавил пальцы в щёки заливающегося слезами Виноградова и тупой стороной ножа начал разжимать челюсти. Саня вдруг перестал сопротивляться и уставился в небо. Челюсти разжались.
— Твою дивизию... — сдавленно прошептал Шумилов. — Это как?
Он стоял на коленях, вытаращив в ужасе глаза и водил руками, не зная куда их деть. Саня, не глядя на товарищей, потихоньку отползал к ближайшей берёзке.
— Ты знал? — взорвался Шумилов.
— Не знал… Подозревал, — угрюмо ответил Волков.
Обдирая сапогами мох, лейтенант дополз до дерева. Выгибаясь спиной, затылком, ногами, умостился. Шумилов хотел ему помочь, взял парня за плечо, но тот сбросил его руку, что-то зло и жалобно мыча сквозь стиснутые зубы. Он не смотрел офицерам в глаза — закинул голову и то жмурился, то смотрел в небо, а по щекам текли крупные слёзы.
Волков устало рухнул на траву рядом. Шумилов сел перед ним на корточки. Он пытался прогнать из головы жуткую картину, но перед глазами так и стоял куцый обрубок языка с рваными краями и зубы с засохшей в промежутках кровью.
— Игорь, Игорь, посмотри на меня! — Виктор потеребил колено Волкова. —Объясни, что я сейчас видел!
— Ему отгрызли язык, — ответил тот, не открывая глаз.
— Кто?
— А кто мог, как думаешь?
— Не понимаю: зачем? Как он выжил? Почему не истёк кровью? Как он ходит ещё? Куда он пытался бежать?
Волков приподнялся на локте и устало посмотрел на Шумилова.
— Тебе на какой из этих вопросов ответить? Хотя, без разницы. Ответ одинаковый: «Не знаю!». Давай предположим, что, когда он сосался с лопаркой, их нашёл дед и врезал лопатой, и от неожиданности чёртова баба отхватила ему язык под корень. Такой вариант тебя устроит?
Шумилов уставился на Волкова.
— Ни хрена себе у тебя фантазия...
— Нормальная командирская фантазия! В самый раз хватает своих мандейцев в рапортах отмазывать.
— А на самом деле?
— Что там на самом деле, дружище, будет разбираться военная прокуратура, а наша задача — доставить раненого товарища в ближайший лазарет и подготовить свой филей к долгой и страстной порке.
Глаза Шумилова затуманились, челюсть поехала в сторону в богатырском зевке. Он замотал головой.
— От нервов, что ли... Голова мутная.
— Я в порядке, — Волков поднялся на ноги. — Соберись, Вить. Надо идти. На ночёвку встанем, когда стемнеет, лады?
Он подошёл к Сане, обеими руками взял его задранную голову и потянул вниз, пока их глаза не встретились. В серых глазах лейтенанта было столько тоски и безнадёжности, что у Волкова перехватило дыхание.
— Саша, — сказал он с вымученным спокойствием. — Я не буду спрашивать, что произошло. Сейчас важно другое. Нам нужно как можно быстрее доставить тебя в госпиталь. Пожалуйста, возьми себя в руки. Всё будет хорошо, слышишь? Врачи что-нибудь придумают. Наша медицина —лучшая в мире. Сделают протез, пришьют новый язык. Я не знаю, что, но они помогут. А потом мы вместе вернёмся к этим лопарям и разъясним, как так получилось. Кивни, Саш, что ты меня понял.
Не сводя глаз с Волкова, Саня неуверенно кивнул.
— Чем больше времени пройдёт, тем труднее будет хирургам. Понимаешь?
Саня снова кивнул.
— Я не хочу тебя связывать и нести на горбу. Пообещай мне, что ты не будешь больше убегать.
Саня затряс головой, разбрызгивая слёзы.
— В конце концов ничего такого ужасного не случилось. Руки-ноги на месте, голова тоже. Нашим бойцам в немецком плену и похуже доставалось. Терпели, приспосабливались и жили дальше: работали, женились, детей рожали. А ты нюни распустил. Не стыдно?
Саня зажмурился, посидел минуту, глубоко дыша. Когда он открыл глаза, они ещё блестели нештатной влагой, но взгляд был твёрдым. Волков развязал его и помог встать.
* * *
Несколько часов они шли без происшествий. И, вроде, если верить Михаилу, посёлок должен уже показаться, но его всё нет и нет. Солнце сползло за сопки, лес давно кончился, а впереди была только тёмная тундра и ни единого огонька. Волков сбросил рюкзак и сказал:
— Всё, амба! Ночуем тут.
На плешивой каменистой вершине с парой чахлых берёз они поставили палатку. Когда сложили дрова для костра, Шумилов полез в карман, потом во второй и чертыхнулся.
— Ты чего, Вить? — спросил Волков.
— Да ну едрён-матрён! — Шумилов обхлопал бока и взялся за рюкзак. Вещи, припасы полетели на землю. — Зажигалка пропала!
— Батина?
— Ну а чья ещё?
— Вить, не психуй! Когда последний раз её видел?
Шумилов застыл, задумчиво глядя в пустоту.
— Когда… — задумался он. — Ночью в землянке была.
— А в лодке?
— Да не помню я! Может там, где мы Саню… — он осёкся, бросил косой взгляд на лейтенанта. — Братцы, пожалуйста, — взмолился Шумилов, — давайте вернёмся, поищем! Мне это очень важно!
— Вить, в себя приди! У нас товарищ ранен, а мы будем зажигалку искать?
Шумилов беспомощно посмотрел на Волкова.
— Что я бате скажу?
— Батю ты увидишь только летом. До тех пор десять раз успеем туда сходить и поискать. Лады? — Волков протянул ему коробок спичек. — Три крайних банки тушняка осталось. Что-то не тянет меня на лопарскую рыбу.
Берестяной короб так и остался неоткрытым. Волков разогрел в костре тушёнку, протянул одну банку Виноградову, он нерешительно её взял и сел ко всем спиной. Виктор с Игорем понимающе отвернулись. Лейтенант зачерпнул горячего мяса и сунул в рот. Тут же плечи его передёрнулись, он согнулся и пальцами, кашляя, начал выталкивать еду на землю. Потом, поднялся, не поднимая головы, и ушёл в темноту.
— Хрен его знает, как есть с таким... — Шумилов запнулся. — Во рту.
Волков нашёл лейтенанта на краю сопки. Молодой сидел, свесив ноги и смотрел вниз.
— Только ноги переломаешь, — сказал Игорь и опустился рядом. Лейтенант со вздохом отвернулся. — Потерпи, Саш, — попросил Волков. — Не ради себя, так ради мамы, ради нас с Витькой. В госпитале помогут…
Саня отрицательно помотал головой, и Волкову стало стыдно за свою пошлую ложь. Они посидели молча, глядя, как среди облаков плывёт узкий серпик луны, пока за их спинами не раздался львиный храп Шумилова.
— Спать пора, уснул бычок, — с усмешкой сказал Волков. — И нам пора.
Волков перелез через храпящего Виктора и завернулся в плащ-палатку. Он не сводил глаз с чёрной тени Виноградова на слабо светящемся пологе. Тот сидел под стенкой, обхватив колени руками и не шевелился.
— Сань, ты чего? — прошептал Волков. — Надо что? Есть? Пить? До ветру?
Виноградов не ответил. Волкову было тревожно, но усталость победила, и он заснул. Когда выровнялось и его дыхание, Саня подполз к Шумилову и сел перед ним на пятки.
Он натянул капюшон комбинезона на голову и туго затянул завязки. Лейтенанту было плохо. Во рту, онемевшем и сухом стоял железистый вкус крови, крепкие мышцы казались набитыми ватой, руки слушались плохо. Саня долго сидел над Шумиловым, обхватив руками голову и качаясь вперёд и назад. Он хмурил брови и беззвучно шевелил покрасневшими от крови губами. Снова открылось кровотечение и рот наполнился кровавой слюной. В глубине саднило, и было пусто там, где пусто быть не должно. Пустота жгла, ныла и шумела в ушах. В её гул вплетался низкий женский голос, очень знакомый. Он пел на тягуче-спотыкающемся, чужом языке. Саня не понимал ни слова, но точно знал, о чём эта песня — он её видел.
* * *
Тундра: голая, бесцветная, как на старой киноплёнке — чёрный камень, белый ягель, белесые тучи в чёрном небе, чёрные точки мошек среди белых хлопьев снега, и река из края в край. Речная вода густая и багровая, как кровь. Она кровь и есть. От реки пахнет парным мясом. Где-то далеко слева — так далеко, что очертания его теряются в дымке — лежит на боку олень: река течёт из его распоротого брюха.
Голос в ушах становится выше, тоньше. Следуя за ним, на край ближней сопки выходит старый волк. Он стоит, раздувая плешивые бока. Острые рёбра торчат сквозь истончившуюся шкуру, голова безвольно опущена. Поющий голос опускается ниже, и волк за ним идёт вниз по склону, тяжело и нерешительно прыгая с камня на камень. Вместо левой передней ноги — давно заживший огрызок. Задолго до берега отнимаются задние ноги, и зверь ползёт на запах крови, сдирая когтями мох. Доползает и роняет длинную морду в поток. Кровь набегает буруном на его нос. Серая шерсть вокруг глаз чернеет и скатывается сосульками. Он лежит, закрыв глаза. Кровь вливается в ослабевшие челюсти, струится между сточенными клыками. Волк открывает мутные слепые глаза, приподнимает морду и пьёт, жадно загребая языком. Захлёбывается, кашляет, дёргая головой. Алый туман вылетает из его пасти и растворяется в белом пару над горячим потоком. Он снова, по глаза погружает пасть и хлебает, угрожающе взрыкивая на каждом глотке.
Пока он пьёт, зарастают проплешины на его боках. Он скулит от боли, его бьёт крупная дрожь, пока удлиняется огрызок лапы, из него растёт плечо, запястный сустав, белую кость заливает кровь, она застывает, обрастает мехом, тянется, разрастается фалангами. Волк уже стоит на всех четырёх лапах: передняя левая дрожит, она очень тонкая, голая, но целая. Из пальцев, прорывая кожу, вылезают чёрные когти и скребут по камню. Волк шатается. Огромное пузо, полное крови, висит за торчащими рёбрами. Новая нога подгибается, и он падает на бок, тяжело дыша. Волчий язык вывалился изо рта и лежит кровавым пятном на белоснежном оленьем мху.
Олень с распоротым брюхом приподнимает морду, он ревёт, и по его затихающему рёву ясно, что крови в нём осталось немного. Волк встаёт, лапы его разъезжаются, как у новорожденного оленёнка. Тяжело качая распухшим животом, он трусит к сопке и скрывается за её каменным боком. Голос становится ещё ниже, он усиливается, толкает, требует, умоляет. Надо торопиться, говорит голос: пока кровь есть, надо заполнить пустоту там, где её не должно быть, и там снова вырастет то, что должно быть.
Саня падает на колени перед потоком, втягивает носом запах мокрой меди, свежего мяса, оленьей крови. Кровь течёт перед ним по руслу реки, как по вене, вене с тонкой стенкой. Ему надо сделать только несколько глотков. Олень ревёт, ещё слабее и жалостнее, так ревут подводные лодки, уходя в море. Это звук уходящей надежды.
* * *
Виноградов склонился ниже. Ему не нужен свет: он слышит шум, чувствует движение воздуха там, где багровые волны бьются в тонкие стены, видит горячую реку и тысячи её притоков. Шумилов спит, кадык торчит скалой между руслами: кипящими, яркими, и более прохладными тёмными. Виноградов замер в раздумье, но горячий поток потянул к себе сильнее, и голос ласково одобрил его выбор. Лейтенант потянулся, и чем ниже он склонялся, тем нестерпимее становилась боль во рту. Он задрал верхнюю губу и обнажил зубы в пятнах запёкшейся крови.
Лейтенант только коснулся зубами кожи над сонной артерией и даже не успел прокусить тонкую стенку, отделяющую его от исцеления, как в лоб врезалась твёрдая ладонь. Он упал назад, полог палатки спружинил, но устоял. Волков нашарил коробок и чиркнул спичкой. Яркий свет ослепил его, потом, среди чёрных плавающих пятен появилось лицо лейтенанта. Губы и подбородок лаково блестели свежей кровью. Он вскинул выгоревшие брови и замотал головой. С мольбой в глазах он тыкал пальцем в свои губы и показывал на Шумилова, потом, с всхлипом и бульканьем вдохнул, обхватил живот руками и тоскливо завыл.
Шумилов вскинулся.
— Вы чего? — сонно спросил он.
Волков посмотрел на трясущиеся плечи молодого и ответил:
— Ничего, Вить, Саньку дурной сон приснился, спи!
— Угм... — бормотнул Шумилов и сразу, как вырубило, а Волкову не спалось.
Почти до самого рассвета смотрел он на поникшие плечи Виноградова, на его макушку, затянутую в капюшон, а потом глаза закрылись, и он провалился в сон, похожий на обморок. Когда проснулся, увидел Шумилова. Виктор сидел посреди палатки и держался за голову, а молодого не было.
— Где Виноградов? — сразу спросил Волков.
— Да чёрт его знает, отлить, наверное, пошёл. — Шумилов с остервенением тёр виски. — Башка трещит так, будто бутыль самогона перед сном уговорил. С чего бы? Не пили ж ничего.
— Может на тебя чаёк лопарский так действует? Ты один его хлебал.
Волков перелез через Витины ноги и выглянул из палатки. Впервые с тех пор, как они покинули Кесаево, небо было чистым, и тундра лежала перед ними яркая и голая, до самого горизонта. За соседнюю сопку справа уходила узкая асфальтированная дорога, из-за склона торчал бетонный угол КПП, а немного дальше, в излучине реки стояли белые пятиэтажки.
— Это как так? — удивился Волков и получил чувствительный толчок сзади.
— Вылезай, все ноги отдавил...
Ворча и ругаясь, Шумилов выбрался из палатки и бурчание оборвалось на полуслове, как только он поднял голову.
— Чертовщина какая-то. Там же не было вчера ни хрена.
Волков, попробовал найти рациональное объяснение:
— Светомаскировка, может? Что за город, знаешь?
— Не-ет, — протянул с сомнением Шумилов. — Хотя... Он отбежал левее и вытянул шею. — Памятник вон, вроде, с оленями. Может, Ловозеро?
— Сдурел, что ли? От Кесаево до Ловозера по прямой почти двести километров!
— Ну хрен его знает. А где молодой-то?
— Сбежал молодой, — мрачно сказал Волков.
— Куда?
— Думаю, что назад, к лопарям.
— Зачем? Мстить?
— Да не знаю я! — психанул Волков. — Чуйка!
— А может туда, в город?
— В город он с нами бы пошёл, зачем убегать?
— Ну не знаю... — Видно было, что Виктору нестерпимо хотелось вниз, к людям, а возвращаться к странным лопарям-отшельникам совсем не тянуло. — Может, сначала вниз сходим, узнаем, не появлялся ли парень без языка? А, Игорёх?
Волков покачал головой:
— Ты как хочешь, Вить, а я без Виноградова туда не пойду. Получается, мы его в беде бросили. Твой батя такое одобрил бы?
Удар был ниже пояса. Виктор со сдержанным вздохом окинул взглядом дома с горячей водой и телефонами, застеклённый универсам, и даже ГАЗик комендатуры показался ему вдруг таким родным. Но прав был Волков, и не только в этом дело. Покажись они в комендатуре — и конец, их не выпустят. Возбудится военная прокуратура. Как и где они будут искать Виноградова — неизвестно, и вряд ли найдут, а за пропавшего лейтенанта особисты их сгноят. В лучшем случае загонят в такую дыру, по сравнению с которой Кесаево — райские кущи. Шумилов натянуто улыбнулся:
— Ну, чего топчемся? Пошли! Заодно и зажигалку мою найдём!
— Угу, — согласился Волков, — и пару гнилых кочанов отстрелим. Руки чешутся.
* * *
Они двинулись обратно. Виктор с компасом шёл впереди, Игорь следом туристическим топориком метил деревца. Веры не было больше ни глазам, ни картам. Вот-вот должно было показаться озеро, которое лопари называли Нёлькъявр, но его не было. За прошедшую ночь лес затопило, и офицеры брели по щиколотку в воде среди чахлых кривых берёз, а берега не видно. Когда вода дошла до колена, Шумилов поднял руку:
— Валентиныч, стоп машина! Вплавь его пересекать я не согласен. Идём в обход и забираем выше, где мельче. Если верить старику, нам ещё ночёвка на берегу предстоит. Я под водой спать не умею.
Они свернули влево, выбрались из затопленного леса на невысокую сопку осмотреться. Шумилов присвистнул:
— Ничего себе его расплескало! — Он завертел головой, потом ткнул рукой в сторону дальнего берега. — Вон их изба стоит, а вон землянка. Мы на верном пути.
— Что-то я сомневаюсь. Эта на самом краю, а там до берега полста метров было.
— Ну... Озеро разлилось. — Виктор округло развёл руками. — Лес-то тоже не затопленный был, когда мы уходили. С чего бы только?
— Знаешь, — сказал Волков, — я для себя решил: ни о чём не думать и ничему не удивляться. Действуем по обстановке, разбираться потом будем. — Он прищурился, разглядывая дальний берег. — А изба та, и вежа. Берёзка вон из воды торчит, к которой Михаил лодку привязывал. А вон там, правее, видишь?
— Кладбище?
— Я его во сне видел. Утром хотел туда сходить, а по пути на меня Наталья налетела и не пустила, но я видел в тумане верхушки крестов. То это место, точно.
— Только, нет там никого, по-моему.
— Посмотрим.
Озеро сужалось, затопленные леса кончились, пошли крутые сопки по обоим берегам. На одной из них к ночи офицеры разбили палатку. Волков спал беспокойно. Их поход сильно затянулся, в Кесаево сейчас переполох, прочёсывают тундру. О том, что будет, если они вернутся без Виноградова и думать не хотелось. Сгноят к чёртям обоих в самой гнилой дыре. И молодого жалко: ушёл с пустыми руками — ни припасов, ни ружья, раненый. Много ли у него шансов добраться до лопарского погоста живым?
Утром Волков вылез из палатки с дурной головой. До противоположного берега было метров пять, вода под ногами уже не была такой спокойной. Она двигалась, закручивая пенные буруны вокруг валунов, как в горной речке, а где-то дальше по берегу гудел водопад.
По колено в воде они перебрались через поток, стараясь держаться подальше от обрыва. Там, на глубине метров десяти, лежала заболоченная долина, и она тоже была Волкову совершенно незнакома. К полудню, взмокшие и усталые, замороченные угасающим к зиме солнцем, они вышли к лабазу. Столб, на котором он стоял, обломился и сгнил. Излом был старым. Сам сруб лежал на земле грудой трухлявых брёвен.
— Ты что-нибудь понимаешь?
Шумилов протянул Волкову ладонь, обсыпанную древесной пылью. Волков не ответил.
От кострища ничего не осталось. О том месте, где он был, напоминали валуны, выложенные по кругу. Они сидели на них, подложив оленьи подстилки, когда Наталья раздавала плошки с едой. Но это не могло быть всего две ночи назад: обрывки истлевшего меха валялись на земле.
Хозяйская тупа покосилась, окна были пусты, за ними торчали обломки провалившейся крыши. Волков заглянул внутрь. Перед каменным очагом валялась облезлая медвежья шкура. Он вспомнил похотливые, страстные глаза Натальи, её голое, тёмное, звериное тело на этой шкуре и не почувствовал ничего. В тупе было сыро, пахло тленом, плесенью и влажной землёй. Волков с облегчением выбрался на свежий воздух. Никого живого тут давно не было.
Шумилов руками растаскивал обвалившуюся вежу. Волков подошёл к берегу, разглядел на стволе берёзы обрывок истлевшей верёвки. Чуть дальше в прозрачной воде чернел остов затонувшей лодки.
— Нашёл! — завопил Шумилов. Он выбрался из вежи и подбежал в Волкову, тряся кулаком. — Нашёл! Представляешь? Под лежанку упала и провалилась в щель. Там под полом, оказывается, ещё яма метра в полтора глубиной и миска расколотая. Возле неё и лежала.
— Похоже на тюрьму, — нахурился Волков.
— Только она вот... — растерянно сказал Шумилов и разжал пальцы.
Фитиль зажигалки сгнил. Латунный корпус покрыли зелёно-рыжие пятна коррозии, но выцарапанные буквы «...це кост...» в одном из просветов не оставляли сомнений: это та самая зажигалка, которую потерял Виктор всего две ночи назад. Волков сжал кулак друга.
— Осмотрим кладбище и уходим, — сказал он.
— А как же Саня? — растерялся Шумилов.
— Нет тут Сани. Тут никого нет, лет сто уже.
Они поднялись на невысокий холмик. На вершине его торчали два креста под двускатными крышами: старые, выбеленные временем, сколоченные ржавыми гвоздями с большими неровными шляпками. Ещё один, поменьше, стоял на склоне у озера. Вместо оградок — выложенные овалом камни. Волков достал нож и встал на колени перед ближним крестом. Он соскрёб мох с основания. Шумилов заглянул через плечо друга и увидел грубо вырезанный женский портрет. Голова на портрете клонилась влево, уголки глаз страдальчески опущены вниз, черты едва обозначены бороздами в старом дереве. Волков перешёл ко второму кресту. Там подо мхом был мужской портрет, тоже склонённый влево. У этого вырезанный рот уходил вниз, а щёку пересекали три глубоких черты. Вместо левого глаза резчик остриём ножа проковырял маленькую ямку.
— Узнаёшь?
— Михаил? — оторопел Шумилов.
Волков ткнул ножом в сторону первого креста. — А там Наталья, голову на отсечение даю. Пошли, на третий посмотрим.
Они спустились ниже. Третий крест был совсем свежий. В свежеструганных осиновых брусках блестели ровные рифлёные шляпки фабричных гвоздей. Внизу тоже было вырезано склонённое влево лицо. Волков провёл пальцами по стриженной чёлке, глазам. Ниже, на скулах темнели две симметричные точки, похожие на слёзы. Он ткнулся лбом в шершавое дерево. Где-то в глубине, над нёбом разгорелся огненный шар, лицо на кресте дёрнулось и потекло. Пропавшая безымянная лопарка снизу вверх смотрела ему в глаза.
— Игорь, — тихо позвал его Шумилов. — посмотри...
Волков поднял голову и сморгнул предательские слёзы. Ещё один, упавший, крест чернел под водой у их ног, дальше, правее, левее темнелись кресты затопленного кладбища. Шумилов протянул руку: далеко, в сотне метров, из воды торчал ещё один дощатый скат.
— Сколько же их?..
Волков не ответил. Он поднялся на вершину и ухватил за перекладину крест Михаила.
— Помоги мне, — попросил он.
Шумилов без разговоров достал лопатку и начал расшатывать слежавшиеся камни. Крест подался, Волков бросил его на землю. В самом низу, ниже лица Михаила был вырезан ещё один крест, перевёрнутый вверх ногами.
— Что это? — спросил Шумилов.
— Михаил был нойдом, — ответил Волков. — Шаманом.
— И откуда ты всё это знаешь?
— Ты знаешь, откуда. Крещёный нойд терял силу и больше не мог спускаться в нижний мир: крест не пускал, и они в противовес вырезали перевёрнутый. А ещё моя лопарка рассказывала, что после смерти нойд может стать равком: упырём-людоедом
Шумилов скривился:
— Это же сказки...
Потом посмотрел на свой кулак со сгнившей зажигалкой и осёкся.
— Уходим!
Волков плюнул на могилу Михаила и пошёл вдоль берега. Шумилов побрёл следом
* * *
На вершине сопки стояли Михаил и Наталья, между ними — лейтенант Виноградов. Он был одет в длинную синюю рубаху с красным воротом, обшитым бисером, опоясан витым красным шнуром. На ногах — меховые востроносые нюреньки.
Над озером снова заклубился туман, его жадные языки поползли к сопке. По берегу уходили вдаль Шумилов и Волков. Виноградов с тоской смотрел, как исчезают в тумане широкие спины товарищей. Наталья ласково коснулась его плеча, и он вздрогнул.
— Сынок, у тупы крыша прохудилась, сходи, почини. Потом ужинать будем.
— Да, что-то я проголодался, — кивнул Михаил.
Виноградов, робко оглянулся на лопарей и пошёл вниз к стоящей под склоном избе, крепкой и справной.
— Хороший у нас сын, — тихо сказала Наталья. — Красивый, послушный, молчаливый.
— И крепкий, — согласился Михаил. — До весны хватит.
Конец
Мельник вам расскажет...
Телеграм-канал | чат | паблик ВК