Равки, часть 1
Сергей "Мельник"
По тундре шагают три чужака, крепкие плечи ломают хрупкие берёзовые веточки, брусника кровавит резиновые подошвы. Где прошли — следы заливает прозрачная вода, ягель распрямляется и будто и не было тут никого сотни лет.
Куда идут, уже не знают. Вот знакомая сопка, а взобрался на неё, и будто калейдоскоп кто потряс: стекляшки те же, а порядок другой. Старший, Игорь Волков, за пятнадцать лет службы в тридцать четвёртой дивизии атомных подводных лодок облазил окрестности Кесаево на три дня пути в глубину, тундру знал до камушка, до самого мелкого ручейка. Камушки были, ручейки были, но не там и не те. Весь день протопали, темнеть начало, а вокруг, насколько зрения хватает, — ни огонька.
— Всё, привал! — объявил он. — Обмозгуем, что дальше делать, котелок уже не варит.
Саня Виноградов, младший из них, скинул рюкзак, бросил сверху ружьё и сразу растянулся на примятом папоротнике. Волков полез в свою поклажу, а третий, Виктор Шумилов, невысокий крепыш с аккуратно подстриженными чёрными усиками, подошёл к молодому и пнул его в подошву сапога
— Едрён-матрён, лейтенант Виноградов, совсем берега потерял? Кто мне обещал, что будет «всё-всё-всё делать, только возьмите»?
Саня подскочил, улыбаясь во весь рот и отмахнул твёрдой ладонью ото лба:
— Тащ капитан-лейтенант, разрешите приступить к исполнению?
— Не препятствую!
Саня достал примус и заправил его из маленькой канистры. Вскрыл брикетик индийского чая, раскидал по кружкам рафинад. Пока чайник закипал, Волков жестом подозвал Шумилова.
— Разбалуешь молодого до потери субординации, — тихо сказал он.
— Не, Валентиныч, не переживай. Саня — парень правильный. В первый день уработать незнакомого старшего по званию, может даже своего будущего командира — дорогого стоит. Челюсть до сих пор ноет. — Он потёр скулу. — Нас с училища помнишь? Ходили перед старшими офицерами, как две Магдалины перед апостолами.
— Ну, смотри сам.
— Смотрю, Игорёх, смотрю в оба, и вижу, что хороший офицер вырастет, и надёжный товарищ.
И только он это сказал, появился Саня в своём обычном состоянии «рот до ушей», с двумя дымящими кружками в руках:
— Товарищи офицеры, чай. Осторожно: горячо.
Они приняли кружки, а молодой замер, повернув голову в сторону чащи.
— Ты чего, Сань? — спросил Волков.
— Дым, вроде...
— Точно не от горелки?
— Не, дерево горит.
Охотники встали, повели носами.
— Вроде да, — сказал неуверенно Шумилов. — Оттуда тянет.
— Где дым — там люди. — Волков натянул на плечи рюкзак и подхватил ружьё. — Пошли, узнаем, где очутились. Сань, у тебя нос как у собаки, иди вперёд.
Виноградов без промедления нырнул в лес.
* * *
Шумилов знал молодого всего ничего. Тремя днями раньше, утром, Виктор спустился в подвал ДОФа поколотить грушу. В эти часы тут обычно никого не было, но сейчас в открытую дверь падал свет. Возле груши боксировал белобрысый парень с широкой рязанской физиономией. Он не сразу заметил в проёме недовольного мужчину в спортивном костюме, а, как увидел, придержал раскачивающуюся грушу и сказал, извиняясь:
— Доброе утро! Зашёл вот размяться, ничего? — и поспешно добавил: — Если я вам мешаю, могу уйти.
— Оставайся, зал общий, — без удовольствия разрешил Шумилов и снял с крючка скакалку.
Парень продолжил истязать грушу, настороженно поглядывая на Виктора, но тот прыгал, уперев отрешённый взгляд в лампу под крашенной решёткой. Шумилов любил эти ранние утренние тренировки в пустом зале, уже считал его своим, и, хоть понимал, что не прав, но ничего не мог поделать. Он злился на парня и злился на себя за свою злость.
Хорошо разогревшись, Шумилов бросил ревнивый взгляд на занятую грушу и нырнул под канаты. Виктор боксировал с тенью, как с непрошенным гостем и не смотрел в его сторону. Постепенно удары стали слабее и реже, потом вовсе затихли. Он отвлёкся от невидимого противника и заметил, что парень стоит за ограждением и внимательно следит за его движениями. Когда их взгляды пересеклись, молодой спросил:
— Не хотите спарринг?
На ринге чинов нет, но многие ли свежескроенные летёхи примут сразу эту истину? В том, что пацан только из училища, сомнений не было: его выдавали глаза. Через несколько лет службы на подлодке наивный блеск в очах потускнеет, и они примут вид привычно-удивлённый от бесконечной мудрости командования. В этих — наивных, серых — все ещё сияет жаркое небо Севастополя.
— Галоша? — ответил вопросом на вопрос Шумилов.
— Так точно! — с той же смущённой улыбкой ответил парень. — Лейтенант Виноградов. Направлен для прохождения службы в бэ-че-пять а-пэ-эл ка-двадцать тридцать четвёртой ди-пэ-эл[1].
— Ну-ну, вольно, не на мостике. Как зовут тебя, лейтенант Виноградов? — а сам с облегчением подумал: «Хорошо, не ко мне.»
— Александр.
— А я Виктор. Залезай, вызов принят.
Они сошлись, коснулись перчатками. Его противник покачался на носочках, привыкая к покрытию и сразу хуком проверил оборону. Виктор закрылся, ответил тем же. Парень стремительно увернулся и ушёл влево. Единственная горящая в зале лампа оказалась за его спиной. Шумилов оценил, он с первых секунд понял, что просто не будет.
Парень улыбался так, будто танцевал с красивой девушкой, а не боксировал с незнакомым офицером. Двигался он легко и точно, телом владел абсолютно, атаковал азартно и напористо, но каждый раз, когда Шумилов пытался достать увлёкшегося лейтенанта, натыкался на жёсткую защиту, которая сменялась новой атакой. Виктор сам был таким, но с годами набрал мощь и растерял лёгкость. Такого сильного противника у него ещё не было: у парня оба достоинства были на высоте. Шумилов улучил момент, когда парень в пылу атаки приоткрылся. Его прямой в голову был стремительным, но апперкот Виноградова был чуточку быстрее.
Через минуту лейтенант виновато заглядывал ему в глаза и протягивал граненый стакан с водой, а Виктор проверял языком зубы. Челюсть саднила: бились они без шлемов, но его это не беспокоило. Проигранный Виноградову поединок сулил новые бои: азартные, сложные, нескучные, — и Виктор был счастлив. Наверное, под влиянием этого радостного ожидания он и предложил лейтенанту пойти с ними на охоту. Волков не одобрил, но отзывать приглашение офицеры не стали —недостойно как-то.
* * *
Лес поредел. Папоротник сменился белесым ягелем с кровавыми каплями брусники. Саня стоял на краю каменной скалы и тяжело дышал. Виктор остановился рядом, удивлённо покосился на молодого и понял, что задыхается тот от восторга.
Молодой прибыл сюда сразу после севастопольского училища. Салага, думал, едет на советский север, а попал на другую планету. Из города раскалённых белых камней, пропитанных бензином и йодом, многолюдного, узкого, суетливого — в бескрайний простор тундры и холодного моря, где тот же йод, но приглушённый, смешанный с грибами, мокрым мхом, и ваксой с собственных ботинок. Виноградов стоял на краю скалы, вдыхал отравленный севером воздух. Сердце гнало напитанную им кровь по венам в мышцы, и лейтенант пропитывался, врастал. Этот воздух только раз пусти в лёгкие — не забудешь никогда. Спроси кто у лейтенанта Виноградова сейчас, был ли он в жизни счастливее, — ответит: «Пока нет».
Сопка, на вершину которой они забрались, оказалась кратером, заполненным прозрачной водой. Дальний край озера терялся в дымке, а слева от них выдавался каменистый мыс. Волков склонился к уху Шумилова и еле слышно прошептал:
— Провала нет.
— Какого провала? — так же тихо переспросил Виктор.
— Мы на Двуглавой, посередине должен быть провал. Мы его снизу видели. Где он? И откуда вообще вот это всё? Сопка не была такой большой, когда мы на неё поднимались.
Шумилов не ответил, и Волков задумчиво потёр переносицу.
— Ладно, чего гадать? — сказал он. — Дымом с этой стороны тянуло. Сань, дымы оттуда?
Саня кивнул и первым поскакал по валунам.
— Эй, архар[2], помедленнее! — зычно крикнул Шумилов. — Камни скользкие. Улетишь — тащи тебя потом на горбу!
Только сказал, и Саня покачнулся, взмахнул руками, хватаясь за воздух. Волков закатил глаза, Шумилов зло сплюнул: оба были слишком далеко, чтоб успеть подать руку. Лейтенант сверкнул крепкими зубами. «Всё штатно, товарищи офицеры!», — махнул он рукой и спрыгнул на следующий камень.
Запах горящего дерева усилился. Волков переломил ружьё и загнал в ствол недостающий патрон.
— Бережёного Бог бережёт, — сухо ответил он на удивлённый взгляд лейтенанта.
Шумилов потянул носом:
— Рыбу коптят…
У молодого громко заурчало в животе.
За краем скалы висела растянутая на кольях сеть с красными деревянными поплавками. Дальше, на сосновом пне в человеческий рост, торчал небольшой сруб с двускатной крышей.
— Это что за избушка на курьей ножке? — Саня в изумлении уставился на опытных товарищей.
— Лопарский лабаз[3], — разрушил сказку Волков, убирая ружьё. — На свае, чтобы не отсыревало, и медведи не растащили. Идём, лопари[4] народ мирный.
За амбаром на широком уступе под самой скалой стояла добротная бревенчатая изба, крытая дёрном. Таким же дёрном зеленела крыша низкого домика со скошенными стенами на берегу. Посреди каменистой площадки горел костёр, а из маленького сарая за ним исходил восхитительный пряный запах копчёной рыбы.
— Ни собак, ни оленей, — задумчиво сказал Волков.
— А что, если лопарь, так обязательно олени должны быть? — спросил Саня.
— Те, кто оленей не разводит, Сань, давно в города перебрались. В Ловозере их много. Те, что остались в тундре — кочуют между пастбищами и зимовками. Олени для них — вопрос выживания.
— А собаки — средство раннего оповещения о приближении противника в лице медведя, — добавил Шумилов. — Ладно, чего гадать? Нас уже заметили. Кто-то в окно выглянул.
И правда — скрипнула дверь и за порог шагнула женщина непонятного возраста — так бывает с теми, кто живёт на природе. Ей могло быть и сорок, и шестьдесят. Загрубевшую сухую кожу покрывал сероватый загар. Она остановилась, не торопясь приближаться к вооружённым чужакам, но ярко-голубые глаза смотрели на них без страха.
— Бог в помощь! — поприветствовал её Волков. — Мы охотники. Заплутали, не знаем, как к посёлку выйти. Не подскажете?
— К посёлку? К какому посёлку? — улыбнулась она и стала ещё старше.
— Кесаево.
— Про Кесаево не знаю, не слышала. Есть посёлок, но очень далеко. Муж раз в месяц ездит: ягоды отвозит, рыбу копчёную. День — туда, день — обратно.
Лопарка говорила протяжно, с незнакомым запинающимся акцентом.
— А муж ваш где?
— Рыбу ловит. Кумжа на нерест пошла. Зима скоро, запасы делать надо.
— Браконьерит... — ухмыльнулся Волков.
— А тебе какая забота, капитан? Ты не из рыбнадзора.
Женщина смотрела на него смеющимися глазами, слишком яркими на потемневшем лице. Ветер трепал меховую опушку на сине-красной шапке лопарки.
«Шамшура[5], — вспомнил Волков. — А ей лет сорок, не больше. Старит жизнь на природе».
— Откуда знаешь, что я капитан капитан?
— Из лейтенантов вырос, до адмирала не дорос, кто ж ещё? Лейтенант из вас один вон. Молодой, голодный, отсюда слышу, как в животе бурчит.
Лейтенантский желудок выдал особенно звонкую трель, и лопарка рассмеялась, обнажив крепкие желтоватые зубы.
— Садитесь к костру, покормлю вас.
Она скрылась в доме и через несколько минут вернулась с тремя грубыми глиняными мисками.
— Соль кончилась, без соли ешьте, как предки наши ели. А муж мой не браконьер. Мы — коренной народ, это вы пришлые. Мы можем и рыбу ловить, и зверя бить, сколько надо. Это и в Москве понимают.
— Ну не сердись, хозяйка. Глупость сказал, — Волков принял из её рук плошку с копчёной рыбой, пересыпанной морошкой. Задрался обшитый красной каймой рукав лопарки и показалось плотное борцовское запястье, Кожа, более светлая, чем на узкой кисти, туго обтягивала небольшие крепкие мышцы.
«Красивая молодая была,» — подумал Волков.
На тонкой талии её синюю рубаху стягивал витой красный шнур, а выше плоского живота, неясно, но упруго, торчали холмики грудей. Над расшитым воротом грубоватая кожа ныряла в ложбинку, и рот Волкова вдруг наполнился слюной. Ветер сменился, бросил ему в лицо запах чужой женщины, её дублёной кожи, пропитанной горькой полынью, мхом, сырным ароматом грибов и росистой брусники. Ясно, как в воспоминании о вчерашнем дне, он увидел под толстым сукном длинное крепкое тело, увидел, как она лежит на медвежьей шкуре у жарко пылающего очага. Там пахнет как в бане, и, немного, как в псарне, и почему-то от этих запахов он твердеет и плывёт, как в голодных снах курсантской юности. Лопарка смеётся, тускло загораются отражённым огнём и гаснут влажные зубы. Она смотрит на него снизу-вверх, восхищённо и снисходительно, как все женщины смотрят на своих любимых.
Лопарка лукаво сощурилась, и Волков, смутившись, уткнулся в плошку с едой.
«Нет, лет шестьдесят, не меньше,» — подумал он, стараясь отогнать наваждение.
Лопарка вложила вторую миску в протянутые руки Шумилова, последнюю протянула Виноградову. Лейтенант сразу набил полный рот рыбой с ягодами и чуть не подавился. От натуги на глаза выступили слёзы.
— Совсем мальчик. Большой, крепкий, красивый мальчик, — сказала она ласково и провела рукой по светлому ёжику. — Зачем такому мальчику воевать? Ему надо отрастить волосы, любить женщин, рожать красивых детей.
— Мы ни с кем не воюем, — подал голос Шумилов, а Волков, не чувствуя вкуса, механически пережёвывал еду и видел только руку лопарки на голове лейтенанта.
Лопарка с умилением смотрела, как жадно ест Виноградов — ни дать ни взять гордая мама радуется сыновнему аппетиту. С озера донёсся тихий плеск, она отвлеклась от лейтенанта. Волков глянул через плечо: к берегу озера причалила лодчонка с круто загнутым носом. На берег выпрыгнул высокий худой мужчина и ловко притянул лодку концом к чахлой берёзке. Поднял туго забитый мешок со дна и без напряжения закинул его на плечо, в правой руке блеснула острога.
— Муж? — спросил Волков.
Лопарка кивнула.
— Как зовут-то вас, хозяйка?
— Наталья.
— А мужа?
— Михаил, — услышал сзади Волков.
Лопарь сильно припадал на левую ногу, но шёл свободно, с прямой спиной, будто мешок, сочащийся озёрной водой, ничего не весил.
— Игорь. — Волков принял острогу и протянул руку. Михаил опёрся и легко запрыгнул на каменистую площадку. Левая рука, изуродованная артритными буграми, крепко сжимала горловину мешка. Лицо слева бороздили рваные шрамы. Они пересекали впалую глазницу и тянулись по морщинистой щеке до обвисшего угла рта.
— Медведь? — Волков без стеснения, как опытный охотник, рассматривал изувеченное лицо.
Михаил кивнул:
— Хозяин[6]. Голодный по весне был.
— Серьёзно, — уважительно покачал головой Волков. — Как спасся-то?
— Спасся? — ухмыльнулся Михаил правой стороной рта. Слева лицо так и осталось обмякшим. — Не спасся он. В тупе[7] шкура лежит, у очага.
— Миша кровью чуть не истёк, но приволок... — Наталья уже выходила из дома с новой плошкой. — Волокуши собрал и приволок. Долго потом откармливать пришлось, всё лето почти не вставал.
Михаил принял еду из рук жены и сел на камень. Он жадно ел, засовывая ложку с живой стороны. Скаля зубы, тянул уголком рта воздух. Недожёванная рыба вываливалась слева через обвисшую губу. Волков, поморщившись, отвернулся.
Наталья разложила мешок на большом плоском камне. Тяжёлым тесаком она пластала на ровные полоски мяса серебристые тушки кумжи, икру сбрасывала в деревянную лохань. Мелкие красные точки усеяли её лицо, и с каждым ударом, когда отрубленная голова летела на землю, их становилось больше. Саня встал, потянулся, улыбаясь сквозь зевоту, и Волков заметил, каким долгим и жадным взглядом впилась лопарка в его ладное тело.
Глупая ревность пощекотала ноздри. «Бабке молодого захотелось…» — зло подумал он. Михаил засунул в рот последний кусок рыбы и подмигнул Волкову здоровым глазом. Из левого уголка рта на синюю рубаху потянулась тонкая струйка слюны. Солнце опустилось ниже, корявые тени берёз доползли до расшитых сапог лопаря и извивались в остатках размякшего рыбьего мяса.
— Михаил, покажете в какой стороне посёлок, куда вы ездите? — спросил Волков.
— Там, — старик махнул рукой в сторону озера. В обход далеко, два дня идти будете. Лучше через озеро на тот берег. Тогда за день до посёлка доберётесь.
— А посёлок — Кесаево?
— Да кто его знает? Я не спрашивал.
— А нас можете на тот берег переправить?
— Переправлю, чего уж, — легко согласился Михаил. — Только завтра. Устал я, руки болят.
— И то правда, — обрадовалась Наталья. — Я вам в веже[8] постелю. Оставайтесь. Куда вам на ночь глядя?
— Ночи ещё короткие, — слабо попытался возразить Волков, но посмотрел на сытые, осоловелые лица своих товарищей и смирился.
Наталья убежала в дом, выскочила с охапкой выделанных шкур, занырнула в низкую дверь землянки со скошенными стенами.
— Михаил, а как озеро это называется?
— Это-то? — дёрнул плешивым затылком лопарь, — Нёлькъявр[9].
Название Волкову ничего не говорило.
— И что это значит?
— Ничего, — пожал он плечами. — Нёлькъявр и всё.
— А море в какую сторону?
— Море? — удивился Михаил. — Нет тут никакого моря. Тундра кругом.
— Подожди, а посёлок, в который ты ездишь? Там что, нет моря?
— Нет. Там пруд, дома, магазин, а моря нет. Откуда тут море? Вы, если хотите, можете идти сами, только долго это. Тут как сами решите, настаивать не буду.
Наталья у двери вежи, не дыша, смотрела на Волкова. Он вздохнул:
— Ну что, товарищи офицеры, располагаемся на ночлег.
Саня, потягиваясь и зевая, косолапо побрёл спать, а Игорь спустился к озеру и сел на круглый валун возле лопарской лодки. Он достал из кармана коробочку «Казбека» и задумчиво постучал папиросой по сжатому кулаку. Только прикурил, рядом умостился Шумилов.
— Дай папироску, Валентиныч, — попросил он.
Волков протянул ему раскрытую пачку, и они задымили.
— Хорошо... — протянул Шумилов, махая рукой. — Весь гнус перетравим. Ну что ты, друг мой ситный? Поведай, что тебя гложет?
— Ерунда, — отвернулся Волков. — Где Саня?
— Дрыхнет без задних ног. Залез в эту землянку и сразу кулём на лежанку бухнулся.
— Вежу, — поправил Волков.
— Да по хрену. А ты откуда столько про лопарей знаешь?
— Просто знаю.
— Колись, Валентиныч! — пихнул его локтем Шумилов. — Носом чую увлекательную историю.
— Да ну тебя, — отмахнулся Волков и прикурил новую папиросу. — Ну ладно. Была у меня лопарка. Эта Наталья чем-то её напомнила. Не возрастом, нет — та молодая была. Скорей телом, повадками, звериной бесстыжестью. Видал, как она на Саню смотрела? Ни нас, ни мужа не стеснялась. И та такая же была.
Шумилов украдкой посмотрел на друга. Волков морщил лоб и кривил губы, всем своим видом, показывая, как неважно всё, что он рассказывает, и голос звучал вразвалочку, как на какой-то застольной байке.
— Ещё запах. Она пахла так же: дымом, какой-то горькой травой... По́том никогда не пахла, вот вообще никогда. Она много мне про свой народец рассказывала. Песни пела тихо, на ухо, чтобы никто не слышал. Я не понимал ни черта, но мне нравилось, как они звучат. Сказки их тоже рассказывала: про нижний мир, про отца их, оленя Мяндаша, который может в человека превращаться, про нойдов — шаманов.
— Шаманов? — удивился Шумилов. — Они ж не чукчи. По виду — обычные русские. На улице б встретил, не подумал, что лопари.
— Ну, не шаманы, вроде знахарей, народных целителей. Да ну обычные сказки, как у любого народа. Пошли уже спать, — сказал он, вставая.
— Не-не-не, погоди, — остановил его Шумилов. — Чем история-то закончилась? Где эта лопарка сейчас? Почему расстались?
— Не расстались мы. Она на хлебозаводе работала. Просто в один паршивый день на работу не вышла: пропала. На восток от посёлка, ты должен помнить, большой лопарский погост[10] стоял. Они тогда тоже снялись и ушли куда-то. Я пробовал её искать, но где? Тундра большая. Вот и всё, нет никакой истории. Идём, надо отдохнуть, завтра долгий переход. Знать бы, ещё куда...
Продолжение
Мельник вам расскажет...
Телеграм-канал | чат | паблик ВК
[1] БЧ-5 — дивизион движения. Далее: атомная подводная лодка К-20 34-й дивизии подводных лодок
[2] Горный баран, в Заполярье не водится
[3] Бревенчатое строение на сваях для хранения продуктов
[4] Устаревшее русское название саамов, отсюда и Лапландия
[5] Саамская шапка, украшенная вышивкой и бисером
[6] Саамы зовут медведя Хозяином
[7] Саамская изба
[8] Небольшое пирамидальное строение с усечённой вершиной
[9] С саамского -— “Голодное озеро”
[10] Погост у саамов — не кладбище, а поселение