Рассказ о школьном учителе

После того, что произошло, прежде яркие и многолюдные московские улицы стали пустынными и жуткими. В городе, кажется, не осталось ни одного приятного и дружелюбного места. Люди предпочитали не обсуждать, как и почему это случилось, а называли это по-разному, но как никогда одинаково: «печальными событиями», «трагедией», «ситуацией»…

    Весенний воздух, редкие и усталые улыбки прохожих стали осколками прошлой безмятежной жизни, когда всё было хорошо, но казалось даже хуже, чем сейчас. Весна давала надежду, пусть бессмысленную и даже опасную, потому что ничего уже не будет как прежде — школьный учитель Арсений Нестеров это точно знал.

  Временами ужас поглощал его: ему было страшно за своих учеников и за свою страну, за то, что он поступает неправильно; в конце концов, ему было страшно за самого себя, за свою жизнь. Тяжело успокаивать других, когда ты напуган сам, но именно этого требует профессия учителя.

День проходил за днём, и ужас стал привычным для всех ощущением повседневности. Дети были запуганы, но сохраняли в себе наивную весёлость и доброту. Взрослые же, напротив, стали злыми и нервными. За прошедшие несколько недель Нестерова уже трижды вызывала администрация, чтобы осудить его преподавательские методики. Он не мог перестать думать о том, как это странно, что в такое время школу больше всего волнует, кто и каким образом преподаёт географию. Карты, по словам администрации, не соответствовали государственным стандартам. Но государственные стандарты обновлялись так часто, что им невозможно было соответствовать.

Когда его в очередной раз вызвал директор, Нестеров совсем не удивился.

Это был знакомый для него кабинет: искусственные цветы в углу, отбрасывающие длинные тени от болезненного для глаз желтого света, и развешанные по стенам безликие регалии.

— Вы понимаете, — начал директор, сидя на кресле, по размеру и форме напоминающем трон, — что вы сделали?

Нестеров ответил нервным, несдержанным смехом. Чтобы отвлечься, он стал читать забытые и уже ничего не значащие дипломы и грамоты над головой директора, пока директор отчитывал его, словно маленького ребёнка. В конце концов директор заметил, что его не слушают, и, кажется, стал ещё раздражённее. Огромное кресло скрипело под ним, когда тот подчёркнуто лениво перекачивался в нём из стороны в сторону, как будто разговор этот был ему в тягость, не заслуживал его внимания.

Нестеров не понимал, что именно он сделал не так, но понимал, что работу в школе, вероятно, придётся оставить. Он спросил лишь:

 — Что я скажу детям?  

— Ничего. Всё, что вы могли, вы уже сказали, — ответил директор. Он смотрел на Нестерова, как на провинившегося школьника, и словно сам забыл, как обещал, что школа будет защищать его, что бы ни случилось, как пожимал ему руку, когда принимал на работу, как хвалил перед другими учителями, как обещал написать благодарственное письмо, если Нестерову придётся уйти.

И всё-таки весна никогда не была так хороша для Нестерова, как сейчас, — в пыльных развалинах полуживого города и чувством непринадлежности ни к чему и ни к кому. Весна всегда приносит что-то хорошее, а иногда — свободу.