Рассказ
— Не потеряй ребёнка! — напутствовал папа.
— Почему я должна его терять?! — возмущалась мама.
Меня шестилетнего она везла на море.
— Держи маму за руку, и не отпускай. А ты, не своди с него глаз!
— Почему я должна сводить?!
Папа волновался.
— Потеряешься, и тебе конец! — кричал он мне. — Уволокут цыгане, и конец! Заберёт милиция, и конец! Я всыплю, и конец. Ты понял?!
Я понял: «Мне конец!».
По перрону шли цепью — я, сжимая мамину руку, мама, буравя взглядом мою макушку. Поезд тронулся. Не расцепляясь, мы повалились на полку.
Двое суток пути я провисел на маме клещом.
— Отцепись! — молила она, отрывая мою посиневшую ладошку от своей побелевшей.
— Но папа сказал: мне конец!
— Отцепись, или он тебе сейчас наступит!
Я не поддавался. Наши руки срослись. Шумная Анапа лишь добавила цепкости. На базар — с базара, на пляж — обратно — мама шла, я плёлся. На двоих у нас была одна пара рук.
Деньги мама носила в бюстгальтере. Она платила, я брал сдачу. Она перла в авоське арбуз — я поедал.
«Мухи!» — хныкал я, и она отгоняла насекомых авоськой. Мухи взлетали, я отлетал.
— На минутку, — просилась мама в уборную.
— А вдруг ты потеряешься?
— Можешь разговаривать со мной через дверцу…
— Но папа потом всыплет…
— А я сейчас! — не выдерживала она. — Вот, держи, — и мама втискивала в мою ладошку поясок платья. — Дёрнешь, — я выгляну.
Я дёргал — она выглядывала. Дёргал, — выглядывала. Дёргал…
— Прекрати! Прекрати уже дёргать или я выдёрну…
«Мне конец!» — понимал я.
— Ты сводишь с меня глаз! — тормошил я маму, если она засыпала.
— А ты меня с ума! Куда я могу деться?! — кричала она. — Ну, куда я могу деться?!
— К цыганам!!!
Мама смотрела так страшно, что я пугался.
День за днём отдых набирал обороты. Мама кренилась, но шла. Я же, вялый от бдений, засыпал на ходу.
— Какой ужас, — шептались прохожие, — слепой ребёнок.
Моя Анапа делилась надвое. Одна её половина мелькала жёлтым, вторая — колыхалась голубеньким горошком маминого сарафана. От двойственности меня мутило.
— Ладно, давай поясок, — пошёл я на послабление. Мама облегченно застонала.
С пояском обзор выровнялся. У нас появились лишние руки. Теперь она могла брать два арбуза, а я бороться с мухами. Ещё я мог строить башенки, а мама впадать в забытьё, если я не дёргал.
Дистанция нарастала стремительно. С руки узелок незаметно перекочевал на ногу, затем к пояску приросла верёвка, а потом я сорвался. Увлёкся ракушками, и… Опомнившись среди незнакомых тел, я отчаянно дёрнул поясок, но мамы в нём не оказалось.
— Чей ты, мальчик? — набежала на меня коричневая тётя. Обгоревшая кожа её свисала лохмотьями.
«Цыгане! — догадался я, — это конец!» — и дал стрекоча, вздымая песок и топча отдыхающих. За спиной грохотало: «Мать!.. Мать!.. Где его мать?!»
Они были повсюду и настигли, а, обступив, затмили солнце.
«Ты потерялся?!» — спросили «цыгане».
«Потерялся — это конец!» — вспомнил я, и завопил: «Не-е-ет!!».
«Он ненормальный. Его надо сдать в милицию!»
«Милиция — это тоже конец!». И я забился, и меня волокли четверо.
«Познакомься, это Маша! — сказала тётя милиционер, протянув мне одноноглазо-одноруко-безногую куклу. — Она тоже потерялась».
В единственном стеклянном глазу Маши отразился мой ужас.
— Не терялся я! Не терялся!!!
— А где ж твоя мама?
— Распоя-я-я-ясалась!!!
Через полчаса распоясавшаяся нашлась. Шумно влетев в комнату, мама вмяла меня в себя, и долго плакала.
«Папе не говори, — шептала она, — или нам конец!».
«Он неизбежен!» — понял я, и попросил мороженое.
Руки наши немедленно срослись, и Анапа вновь раздвоилась.
На вокзале папа подхватил меня, закружил, и стал щекотать. Я брыкался. Мама, не выпускавшая мою ладошку, трусила рядом.
— И как тебе понравилось море? — улыбался отец.
— Очень, — смеялся я. — И море, и цыгане…
— Какие цыгане?!
— Голые! Те, что сдали меня в милицию…
Ладошка заныла. Мама побелела.
— Лучше расскажи, как нам было весело… — умоляюще простонала она.
— Было весело… — заморгал я. — Когда мама потерялась, было весело…
Ладошка хрустнула.
«Вот и конец» — понял я...
Автор: Эдуард Резник