Раннее утро…
Я нежусь в кровати, не решаясь открыть глаза. Мне и так хорошо!
Аромат свежеиспечённых блинов проникает в мою комнату даже сквозь прикрытую дверь. Бабушка домовничает.. Блины получаются ноздреватые, пышущие жаром печи, с приятной на вкус кислинкой. Бабушка печёт только дрожжевые, не признавая ни оладьи, ни пресные блинчики.
Встанет пораньше, растопит печь, погремит чугунами-ухватами, поколдует над опарой, а когда напечёт целую колоду, покличет меня к столу.
А я притворюсь спящей…
Бабушка покричит-покричит и, не дождавшись ответа, отворит тихонько скрипучую деревянную дверь в мою комнату. Молчком постоит у кровати минуту-две, разглядывая меня — «спящую». А потом, отерев руки о передник, нежно погладит по волосам:
— Просыпайся, внученька. Завтракать будем.
Ради того, чтобы сухая бабушкина ладонь погладила меня, приласкала, чтобы прозвучало это ласковое «внученька», я каждый раз притворяюсь спящей.
В ситцевой ночнушке, пошитой на старенькой швейной машинке «Зингер» бабушкой самолично, я шлёпаю босыми ногами на кухню. Крашеные широкие доски пола в бабушкиной избе почему-то всегда прохладны, даже в сильную жару.
Я отодвигаю рукой цветастую занавеску, крепящуюся на провисшей верёвке почти под потолком – здесь находится бабушкин рукомойник.
Ещё спросонья, испытывая негу во всём теле, давлю на железный стержень ладонью снизу — вверх. Стержень не поддаётся.
— Завтра в райцентер поеду, новый рукомойник покупать, — сетует бабушка. – Энтот совсем заржавел.
Бабушка обещает это сделать давным-давно, насколько я помню, но почему-то всё время откладывает.
Бабушка подставляет свою xyдую, в гoлубых вздувшихся венах, ладонь, под железный «гвоздь» и сильно давит. Рукомойник сердито фыркает, и наконец, выдаёт порцию родниковой воды. Бр-р-р! По всему телу бегут мурашки.
Я осторожно подношу к лицу ладошку с водой, кое-как смачиваю щёки и глаза.
— Ба-а, мне холодна-а-а!
Бабушка протягивает полотенце – вафельное, белоснежное, пахнущее душистым мылом «Ландыш».
— Утрись.
И ловким движением, точно фокусник, подхватывает мои длинные, ниже плеч, волосы. Скручивает в тoлcтый жгут и скрепляет при помощи незаменимой в хозяйстве белой резинки.
Бабушка вырастила четырёх дочерей, одна из которых моя – мама. Поэтому, опыта в женских причёсках у бабушки – хоть отбавляй!
— Садись завтракать, растрёпа.
В красном углу, почти под самым потолком, на дощечке, окрашенной голубой краской, самое драгоценное, что есть у бабушки — образа. Бабушка что-то быстро шепчет.
— Кушай, внученька.
И пока я лениво потягиваюсь и зеваю, осторожно берёт из стопки верхний блин, складывает пополам, потом ещё раз пополам и надкусывает аппетитный кругляш.
Я поступаю так же, как бабушка… Надкусываю нежную, в мелкую дырочку, мякоть блина и, зажмурив глаза, начинаю медленно, будто бы с неохотой, жевать.
Рядом – стакан молока от вечерней дойки. Бабушка знает, что парное молоко я не люблю. Она вообще многое про меня знает! Поэтому в горячий чай заранее добавляет холодной воды, а яичко варит в «мешочек», как я люблю.
И крапиву возле палисадника бабушка всю повывела-повыдергала.
Эту жалящую, выше меня ростом, жгучую траву, она рвала голыми, без перчаток, руками. А в ответ на мой удивлённый взгляд только улыбалась.
— Ба, тебе не больно?
— Привышные мы, внученька, — отвечала бабушка.
Я разворачиваю блин и смотрю сквозь дырочку на свет. Теперь мой надкусанный блин похож на ажурную салфетку с волнистыми краями.
— Кушай, не балуй, — строго говорит бабушка, но я вижу — глаза её улыбаются.
Я делаю большой глоток молока из гранёного стакана. Молоко у коровы Вишенки белое, с лёгким голубоватым оттенком. Корове очень подходит это имя – «Вишенка». И глаза у неё крупные, с вишнёвым отливом, и шерсть – рыжая, с бурым оттенком, как у перезревшей ягоды.
— Ужо, наелась?
Я утвердительно киваю головой, медленно сползаю с табурета и ставлю локти на стол, подняв руки вверх и растопырив веером пальцы.
Бабушка в этот момент всегда надо мной смеётся!
Она поднимается из-за стола и передником вытирает мои пальцы, пропитанные пахучим деревенским маслом. Похоже, бабушкин передник – на все случаи жизни! И чайник горячий ухватить, и крошки со стола в подол смахнуть, и руки отереть…
Без этого фартука бабушку сложно себе представить. Снимает его разве что тогда, когда идёт в сельмаг за хлебом или в храм, что в соседнем селе. Передник так же незаменим, как печь в её доме: как тяжёлое, потрескавшееся от времени, коромысло, что притулилось в сенцах; как прокопчённый чугунок с картошкой для поросят.
Я на секунду зaмираю, осознавая всю важность и ответственность наступившего момента.
— Ба, глянь-ка в окошко – кто это к нам идёт?
— Где? Хто?
Бабушка поворачивается ко мне спиной, пристально всматриваясь в окно.
А мне только того и надо! Я знаю, за окошком ничего необычного нет: пыльная деревенская улица, через дорогу – cтaрый дом, заросший бузиной и бурьяном… А ещё там, за окном – розовое утро, настоянное на аромате цветущих одуванчиков и едва-едва зацветающей сирени.
Бабушка долго всматривается в окно… Так долго, что мне хватает времени схватить со стола блин и опрометью броситься к дверям.
Скорее, пока бабушка не видит!
Там, на улице, меня ждёт вечно голодный Тузик.
Бабушка говорит, что собак сильно баловать нельзя. И кормить блинами тоже нельзя, иначе они службу исправно нести не станут.
Да разве же я балую? Всего же только один блиночек!
— Стой, растрёпа! – вслед кричит бабушка.
Но меня уже «митькой звали»…
С тех пор, как я выскочила за порог бабушкиной избы, промчался не один десяток лет… Мои волосы теперь коротко стрижены, и живу я в квартире со всеми удобствами… Но с каждым годом я всё чаще вспоминаю бабушкины блины! Я помню их вкус так же отчётливо, как и то, как меня зовут. Потому что у бабушкиных блинов – вкус особенный! И сколько бы я ни старалась, у меня такие не получаются. Рyccкая печь и газовая плита – это две большие разницы! Как мать и мачеха, как зимнее и летнее солнце — вроде бы светит, но не греет…
Сейчас мне почти столько же лет, сколько было тогда моей бабушке. И, несмотря на то, что в моих волосах уже видна седина, отчаянно хочется, чтобы кто-нибудь крикнул вслед:
— Стой, растрёпа! Стой…
Автор: Наталья Колмогорова