Ральф

Вырасти в воцерковлённой семье — само по себе уже испытание. Твой отец был пастырем в мелкой деревушке. Мать работала на ферме — её руки вечно пахли землёй и парным молоком. Тебя с детства учили быть учтивой и податливой, не перечить и соблюдать Божьи законы.

— Смирение — высшая добродетель женщины, — повторяла мать.

И ты верила. Ты впитывала эти слова.

В восемь лет тебя отправили в воскресную школу. Десять долгих лет ты проучилась там, зазубривая наизусть псалмы, вышивая крестики на белых платках и опуская глаза всякий раз, когда к тебе обращался мужчина. Ты выросла тихой, незаметной, прозрачной — именно такой, какой и должна быть праведная девица. Когда тебе исполнилось восемнадцать, мать предложила остаться с ней на ферме, но отец настоял на ином.

— Она станет послушницей. Я уже договорился с отцом Ральфом. Это большая честь для нашей семьи.

И ты не спорила — потому что тебя учили не перечить.

Храм, куда тебя отправили, стоял в отдалении от людских глаз — старое каменное здание с острым шпилем, вонзающимся в серое небо, словно игла. Главным священником там был отец Ральф — высокий красивый мужчина с серыми глазами, в которых никогда не отражался свет. Он встретил тебя на пороге, улыбнувшись одними губами, и сказал:

— Я лично займусь вашим обучением. Это особая милость.

Его дыхание коснулось твоего лба — холодное, точно сквозняк из склепа.

Но странности начались почти сразу. Прошла первая неделя, вторая, а в храме по-прежнему не было никого. Совсем. Ни прихожан, ни других служителей, ни послушниц. Только ты и бесконечные коридоры, где каждый твой шаг отдавался гулким эхом. И отец Ральф — появляющийся всегда внезапно, словно соткавшийся из теней, чтобы дать очередное указание.

На четырнадцатый день ты решилась. Горло пересохло, ладони вспотели, но ты всё же выдавила из себя вопрос:

— Отец Ральф, почему здесь нет других работников? Я здесь уже две недели, но ещё никого не встречала.

Он хмыкнул — быстро, дёргано, — но тут же его лицо разгладилось, стало почти ласковым. Он склонил голову набок и ответил:

— Ох, не беспокойтесь. Все монахини сейчас на обучении в Риме. Поэтому мне и поручили заняться вами лично.

Слова прозвучали так складно, так разумно, что ты успокоилась. Почти.

На следующий день во время утренней молитвы тебе почудился приглушённый звук. Крик. Человеческий крик из комнаты священника. Ты замерла, но Ральф продолжал читать Писание, как ни в чём не бывало, и звук быстро стих, будто его и не было. После службы ты задержалась в пустом зале. Сердце колотилось где-то у горла, а рассудок шептал: «Уходи. Не лезь. Будь податливой, какой тебя учили». Но тут крик раздался вновь — на этот раз отчётливый, женский, полный ужаса и смертельной муки.

Ноги сами понесли тебя к запретной двери. Ты шагнула внутрь, нарушая все законы, все заповеди послушания, и застыла на пороге. К деревянному стулу была привязана женщина в изодранном монашеском облачении. Её лицо — бледное, с кровавой ссадиной на скуле — повернулось к тебе, и в глазах вспыхнула отчаянная, безумная надежда.

— Дитя! Развяжи меня, скорее! — взмолилась она.

Ты бросилась к ней, но в следующий миг мир взорвался ослепительной болью в затылке, и тьма поглотила всё.

Очнулась ты в подвале. Сырой камень холодил спину, запястья саднило — теперь ты тоже была связана.

Перед тобой стоял отец Ральф. Пламя свечи в его руке выхватывало из мрака острые скулы и безумные глаза.

— А вы были такой прекрасной послушницей, — протянул он с сожалением в голосе, почти искренним. — Жаль с вами расставаться. Но я не могу оставить в живых ту, что знает мой секрет.

Ужас сковал тебя ледяной коркой. Слёзы потекли по щекам, голос сорвался на отчаянный крик:

— Нет! Прошу, отец Ральф, не надо! Я ни одной живой душе не расскажу о том, что видела, клянусь! Я буду молчать, я умею молчать, меня учили этому всю жизнь!

Он усмехнулся — на этот раз не скрываясь, хищно, растягивая слова как жгут:

— Если я соглашусь... то только за какую-то плату. Что ты можешь мне предложить?