Ракушка

пузырьки газа шустро проходят сквозь пшеничную жидкость, спасаясь от утопления, выходят к поверхности и в мгновение становятся частью подвижной субстанции полной запаха пота, дешёвой травы, пива и смеси десятка разных духов. запахи извиваются в чудны́е невидимые фигуры, нещадно разрубаемые кондиционером, работающем на пределе последние пару громких часов. сам звук кажется таким громким, что как и противный запах, способен скрутить в трубочку соответствующий орган. грохот тарелок шатает комнату, завывания усилителей вокалиста поднимают тела над полом ровно в такт с грохотом тарелок. толстые струны басиста обволакивают все помещение в защищённую от внешнего мира сферу. за этой сферой нет той жизни, о которой я не могу перестать думать, мысли о которой не может заглушить этот грохот, способный заглушить даже мой собственный крик, которым я отгоняю своих друзей. это все моё тело, что борется с душой, оно только частично находится здесь: рука берет уже теплый стакан, нога топает в такт грохоту, чтобы не подавать виду, что меня тут на самом деле нет. грохот время от времени меняет цвета или форму, иногда затухает, но позже возвращается, под другим макияжем, в других очках или с волосами подлиннее. бывает макияж мягкий, высокий и звучный, иногда громкий и ломкий, переходящий в грязь, иногда их даже два. иногда очки большие и черные, иногда совсем маленькие, у которых даже дужка больше самих линз. грохот разный, но одно остаётся неизменным - то, как он вбирает в себя все вокруг и становится со всем единым: с невидимыми формами запаха, с моргающими картинками света, с удушливой тяжестью температуры. этот грохот становится этой комнатой со всем что в ней есть - и комната становится грохотом. и даже моя ракушка становится их частью. кривая коробка моего воплощения, как марионетка в руках неумелого кукловода, нелепо подергивается на ниточках изображения присутствия. коробка эта несоразмерно большая для моей маленькой душонки, которая не может дотянуться до нее и подняться поближе, открыть дверь, заглянуть под камень, проткнуть лёд или оторвать стикер. в этой комнате никого нет - только я. десятки и десятки меня. потенциальные я. каждый из них это воплощение ответа на вопрос “а что если бы?”. я не принимаю участия в картине, в этом слепке эпохи, в этом спектакле настоящей жизни - я лишь наблюдаю, каждую секунду надоедливо напоминая себе, что моя коробка таращиться на эту красивую версию меня, и она, должно быть, думает о моей версии лишь ужасные вещи, которые я злобно говорю себе каждый день в зеркало. я перевожу взгляд, где никто не сможет меня упрекнуть в “гляделках”.

– что с тобой? я всего лишь прячусь от отражения ненависти самого себя, которое смотрит на меня моими же весёлыми глазами, как бы издеваясь. я никого не вижу, вижу только себя и собственную никчемность. комната заполняется зеркалами, повернутыми на мою бесчувственную коробку. она сидит на стуле, хватаясь за стакан, будто тот может упасть в любой момент. из всех зеркал проникает ее мертвый взгляд. этот взгляд проходит внутрь моей версии коробки и доходит до моих глаз. я чувствую его осуждение, его разочарование. грохот трясет зеркала по полу, они обнимаются чтобы трястись в одном ритме. гитарист перекрашивает грохот в более шершавые тона нажатием кроссовка. вокалист держится лишь на одной стойке, в которую вставлен микрофон, словно жизнь выходит из его тела через голосовые связки.

“хотел бы так же?” - еле заметно среди грохота кричат мне в затылок. “не знаю” - кричит в ответ ракушка. пузырьки газа шустро проходят сквозь пшеничную жидкость.