Rain Monaco

Дожди в Монако - редкое явление. Наваливаются на город махровыми одеялами туч, застилая прозрачное стекло неба. Прячут палящее солнце в крепких, удушающих объятьях. Запускают череду порывисто раскрытых зонтов многочисленных гуляющих, гонят с горизонта птиц. Словно предвкушая скорую непогоду, улицы становятся тише, погружаются в одиночество красочные набережные и узкие проулки. Первые капли всегда опадают в море, надвигаясь разрастающимся градом к замершему в ожидании городу. Воздух наполняется влажной тяжестью, океанский ветер приносит запах следующей по пятам грозы. Быстро, словно к пейзажу наконец подошёл опытный художник, исправляющий удручающую работу новичка, покрываются продольными линиями цвета дома. Крыша за крышей, бордюр за бордюром, пока попадающий в скромный угол обзора вид не превращается в красочное, подёрнутое туманностью произведение искусства.

Шарль, потягиваясь и прикрывая зевок ладонью вовсе не удивляется, обнаружив вторую половину кровати пустой. Несколько минут сонное тело отходит от прострации сна, чтобы после монегаск мог найти Ферстаппена на балконе. Знойный озоновый запах всегда подсказывал, что любимец бури будет там. Слушать неразборчивый шёпот природы, каплями напевающий одну ему понятную мелодию. Смотреть, как меняется приевшийся мир в пасмурном осадке. Наблюдать, как пустеют шумные, забитые любопытными глазами улицы.

Немеющие от сонливой слабости ладони Шарля касаются широкой спины, медленно скользят по лопаткам и рёбрам, скрещивая руки на торсе лёгким замком. Губы мягко касаются обнажённой шеи, рассылая по светлой коже мурашки, перемещаются к тёмной ткани футболки на плече, оставляя едва ощутимый след от поцелуя. Ферстаппен медленно поворачивает голову, встречаясь с выглянувшими из-за его плеча хитрыми зелёными глазами.

— Доброе утро, liefje, — Леклер охотно подставляется поцелую в лоб, зарываясь носом в шею и стискивая ладони крепче. Он слышит, нет, больше чувствует, что Макс улыбается, похлопывая ладонью крепкий замок из пальцев монегаска на своем торсе. 

Время снова замерло, потянулось медлительной нитью времени, умиротворением опоясавшей их фигуры. Дождь усилился, небо стало ощутимо темнее, гулом отзывались разбушевавшиеся волны, раскачивающие десятки яхт, пришвартованных в порту. Где-то в глубине города снова зашумела жизнь. Уже другая, та, которую и выходил наблюдать Макс. Как на улице перед домом, пожилая женщина, напевая мелодию на французском, хлопала в ладони двум очаровательным девочкам, в забавных розовых сапожках и дождевиках. Как неторопливо потянулись из кофеен пожилые пары, спрятавшись под общим зонтом. И в глубине города, к которому он испытывал слишком странные чувства, отозвалась отдалённым раскатом мелодия расстроенного пианино, сопровождаемая мягким треском грозы. Молния полоснула по серому небосводу, разрезав пополам тучи. Голландец улыбнулся тому, как успевшие переплестись с его ладонью пальцы монегаска покрылись мурашками.

Если подумать, с приходом дождя всегда становилось холоднее, влажная погода совершенно не щадила морской Монако, а Шарль не раз говорил, что ненавидит этот промозглый холод. Но трепетно выводимые носом узоры на широкой шее голландца в дождь и даже шторм, всегда принадлежали принцу этой страны. И теплом присутствия его спину и грудь всегда согревал именно он, недобрым, сонным или слишком сосредоточенным взглядом гипнотизируя пасмурное небо. Ферстаппен повернул голову едва ощутимо, глянув из-за плеча на прятавшуюся лохматую макушку.

— Tu n'as pas froid? (франц. - тебе не холодно?) — французский у голландца получался слишком грубым, без присущего носителям мягкого тона, часто именуемого «мурчанием». Но при этом выходил таким искренним и понятным, что Шарль неизменно удивлялся, услышав знакомую речь из его уст.

Быстро приподняв голову, монегаск встретился горящим взглядом с выразительным на фоне тёмного города серым. Улыбка, спрятанная тканью и недостаточным углом обзора отчётливо отразилась в мягкости взгляда, заставив Ферстаппена едва заметно приподнять уголки губ.

— Avec toi, je ne peux pas me sentir gelé, mon chéri, (франц. - с тобой не может быть холодно, мой дорогой) — Макс смотрел на него несколько десятков секунд, поражаясь тому, как красиво отражался его любимый вид в этих глазах.

Слишком... Красиво. Чёрт, он повторил это слово в голове уже несколько раз, не зная, как достаточно ёмко описать ту степень восхищения, что заполняла собой сердце и лёгкие в эти крошечные секунды. Леклер подтянулся ближе, сместившись в сторону на шаг, чтобы оказаться сбоку и позволить себе поёжиться. Пижама, хоть и состояла из закрытого комплекта, была слишком тонкой, чтобы спасать от сырой влажности, грузными каплями колотящейся о бетон здания. Но, терять ту особенную версию его любимого Макса Ферстаппена, выглядывающую наружу в редкие приходы дождя, не хотелось намного сильнее, чем спрятаться в тёплой кровати до вечера.

— Allons à l'intérieur, (франц. - идём внутрь) — поднимая сплетённые руки к лицу, голландец прижал сторону с ладонью Леклера к губам, касаясь мягкими, ненавязчивыми поцелуями. Шарль, растопленный видом и проявлением нежности замер, приоткрыв губы. Тяжёлый озоновый воздух ворвался в лёгкие, заполняя их свежестью.

— Non, (франц. - нет) — звук севшего голоса вырвался шёпотом, затрепетало в груди сердце от широкой Ферстаппеновской улыбки. Такой искренней, никогда не касающейся сосредоточенных глаз. Такой глупой, тянущей щетину на щеках. Такой... Монегаск сглотнул, приложив свободную ладонь к щеке голландца. Если бы он только мог описать то щемящее под сердцем чувство любви и нежности, испытываемое к этому мужчине, он бы, вероятно, получил нобелевскую премию за самое искреннее признание в любви. 

— Oh, non, mon Prince? (Франц. - Ох, нет, мой принц?) — низкий хриплый голос таил в себе загадку, не смотря на очевидно звучащую насмешливость. Макс быстро отпустил переплетённые ладони и рывком обхватил бёдра монегаска, подняв его над бетонным покрытием балкона, — J'ai peur que dans ce cas, je doive reprendre les choses en main, (франц. - боюсь, что в таком случае мне снова придётся взять всё в свои руки) — Шарль тихо смеётся, обхватывая двинувшегося внутрь квартиры мужчину за шею.

— Max! Max, stupid! — чем глубже в квартиру уходил Ферстаппен, тем звонче становился смех, вырывающийся эхом в открытый балкон.

Дождь продолжал колотить по перилам и крышам, шепча и словно бы подпевая мелодии чужой любви. Он, видевший её уже не первый, и, явно, не последний год, оставался немым свидетелем того, что даже того, кто любит холод, может любить самое теплолюбивое, яркое солнце.