Рабыня моей семьи, ч.2

Мы с мамой спорили до глубокой ночи, то и дело сдерживая слезы. Она повторяла, что устала работать на износ и всех обеспечивать и сыта по горло тем, что дети всегда занимают сторону Лолы. И почему бы нам не забрать куда подальше эту чертову Лолу, которая в принципе не была ей нужна с самого начала. Мама богом клялась: она жалеет, что родила такого высокомерного ханжу и лицемера, как я.

Подождав, пока ее слова уложатся в голове, я нанес ответный удар, заявив: она наверняка знает о лицемерии больше, ведь всю свою жизнь она скрывалась под маской, и если она хоть на минуту перестанет жалеть себя, то увидит, как мучается Лола. Ее зубы сгнили, она едва может есть. Я спросил, может ли мама хоть на секунду увидеть в Лоле живого человека, а не рабыню, которая живет, только чтобы прислуживать ей?

— Рабыня, — повторила мама, задумавшись. — Рабыня?

Разговор закончился, когда мама объявила, что мне никогда не понять их с Лолой отношений. Никогда. Голос ее был надорван, в нем слышалось отчаяние. Мне и сейчас, спустя столько лет, больно вспоминать о нашей ссоре. Ужасно ненавидеть свою мать, но той ночью я ее ненавидел. Взгляд ее говорил: моя ненависть взаимна.

Наш раздор окончательно укрепил в маме мысль, что Лола украла у нее детей и должна за это заплатить. Все чаще и чаще она срывалась на нее, поддевала, как могла: «Надеюсь ты счастлива, твои дети отвернулись от меня». Когда мы помогали Лоле по дому, мама была вне себя. «Отдохни, Лола, — язвила она. — Тебе ведь так тяжело живется. Твои дети беспокоятся о тебе». Затем мама взяла за привычку разговаривать с Лолой в своей комнате, откуда та всегда выходила с заплаканными глазами.

В конце концов Лола попросила нас больше не помогать ей.

— Почему ты не уйдешь? — спрашивали мы.

«А кто же будет готовить?» — спрашивала в ответ Лола, что я понимал как: «Кто же будет делать всю работу по дому?» Кто позаботится о нас? О маме? В другой раз она ответила: «Куда же я пойду?» Этот ответ, мне показалось, был ближе к истине. Переезд в США превратился в отчаянный рывок: не успели мы перевести дух, как прошло десять лет, а затем и еще десятилетие. Волосы Лолы поседели. Она знала: родственники на Филиппинах, не получив обещанной помощи, недоумевали, что же с ней произошло. Возвращаться ей было стыдно.

Обратиться Лоле было не к кому, большую часть времени она проводила дома. Телефоны приводили ее в тупик. Любой аппарат с клавиатурой — банкомат, скажем, или домофон — повергал ее в панику. Она не понимала, если кто-то говорил по-английски слишком быстро, а ее ломаный язык не понимали американцы. Без посторонней помощи Лола не могла ни записаться на прием к врачу, ни организовать поездку, ни заполнить документы или заказать еду.

Однажды я дал Лоле банковскую карту, привязанную к моему счету, и показал, как пользоваться банкоматом. В первый раз у нее все получилось, но во второй, запутавшись, она перенервничала и больше никогда ей не пользовалась. Хотя карту она приберегла, считая ее моим подарком.

Еще я пытался научить Лолу водить. Сперва она отмахнулась, и тогда я схватил ее и понес к машине; мы смеялись. Минут 20 я рассказывал ей про управление и датчики. Улыбка Лолы сменилась паникой. Не успел я включить зажигание, Лола выскочила из машины и убежала в дом. Была еще пара попыток, но дело ничем не кончилось.

Я надеялся, что вождение изменит ее жизнь. Лола смогла бы ездить по городу, а если мамины выходки стали бы совсем невыносимыми, она могла бы уехать навсегда.

Четыре полосы превратились в две, асфальт сменился гравием. Мотоциклы с коляской пытались протиснуться между машинами и повозками с бамбуком, запряженными буйволами. Собаки и козы пробегали прямо перед нашим грузовиком, едва не задевая бампер. Дудс, впрочем, не притормаживал, ведь в филиппинской глубинке главный закон дороги гласит: если животное переехали, его тут же пустят на суп.

Достав карту, я пробежался по маршруту до деревни Мейанток, куда мы держали путь. Вдалеке виднелись крошечные фигуры, словно застывшие в поклоне — крестьяне собирают рис, как и много веков назад. Мы почти на месте.

Я постучал по дешевому пластиковому контейнеру и пожалел, что не купил хорошую урну из фарфора или палисандра. Что же подумают родственники Лолы? Их осталось не так много: из братьев и сестер жива только Грегория, ей 98 лет. Меня предупредили, что Грегорию подводит память. Еще мне сказали, что, едва услышав имя Лолы, она начинает плакать, но потом быстро забывает причину слез.

Я переписывался с одной из племянниц Лолы. К моему приезду она распланировала весь день: сначала небольшие поминки, затем молитва и погребение пепла на местном кладбище «Вечное блаженство». Прошло уже пять лет со смерти Лолы, но к прощанию я так и не был готов. Весь день меня одолевала невыносимая грусть, но я держался, не желая расплакаться при Дудсе. Сильнее стыда за то, как моя семья обращалась с Лолой, сильнее беспокойства о том, как меня примут ее родственники, сильнее всего давила тяжесть утраты Лолы. Казалось, будто она умерла только вчера.

Дудс свернул на шоссе Ромуло, затем еще раз у Камилинга, родного городка мамы и лейтенанта Тома. Две полосы слились в одну, гравий сменился грязью. Наш путь лежал вдоль реки. В стороне от дороги теснились бамбуковые хижины, впереди — зеленые холмы. Финишная прямая.

На похоронах матери я произносил надгробную речь и ни разу не слукавил. Она была сильной и энергичной женщиной. Да, судьба не баловала ее, но мама никогда не опускала руки. Она словно светилась, когда была счастлива. Она любила своих детей и подарила им постоянный дом в Сейлеме, которого раньше у семьи не было. Было бы здорово, если бы все мы могли отблагодарить ее еще хоть раз и напомнить, как мы ее любим.

О Лоле я старался не говорить. Точно так же я удалил, вырезал ее из своего сознания, пока мама болела. Любовь к ней требовала такой ментальной хирургии. Без этого отчаянного шага мы бы не смогли оставаться матерью и сыном, чего мне очень хотелось, особенно после того как в середине 90-х ее здоровье стало ухудшаться. Диабет. Рак груди. Острый миелоидный лейкоз — стремительно развивающийся рак крови и костного мозга. В одночасье, казалось, она из сильной волевой женщины превратилась в больную и слабую.

После той нашей ссоры я старался реже бывать дома и, когда мне стукнуло 23 года, переехал в Сиэтл. Изредка навещая семью, я замечал перемены. Мама оставалась мамой, но уже не столь резкой. У Лолы теперь были отличные зубные протезы и отдельная комната. Мама даже помогала, когда я со своими братьями и сестрами оформляли для Лолы документы. В 1986 году миграционная реформа Рональда Рейгана дала людям вроде Лолы шанс на легальное проживание в США. Процесс затянулся, но в октябре 1998 года Лола, наконец, получила документы. Через четыре месяца у мамы диагностировали лейкемию. Она прожила еще год.

В то время мама с Иваном часто ездили на побережье штата, в Линкольн-Сити, и порой брали Лолу с собой. Она любила океан: за ним лежали острова, куда она мечтала вернуться. И, думается, Лола никогда не была счастливее, чем в те часы, когда мама отдыхала. Час на пляже или пятнадцать минут на кухне за воспоминаниями о прошлой жизни и Лола забывала годы мучений.

Я же забыть их не мог, но мне удалось рассмотреть маму в другом свете. Перед смертью она отдала мне два чемодана, под завязку набитых дневниками. Листая их, пока мама спала, я краешком глаза увидел ту часть ее жизни, которую так долго отказывался видеть. Она стала врачом, когда женщин в этой профессии не жаловали. Более того, в США ей пришлось бороться за уважение не только как к женщине, но и как доктору-иммигранту. Она двадцать лет работала в Учебном центре Фейрвью для людей с задержкой в развитии. Ирония в том, что всю жизнь мама помогала несчастным, пациенты обожали ее. Коллеги-женщины стали ее близкими подругами; вместе они вели себя по-девчачьи: ходили по магазинам, устраивали костюмированные вечеринки, дарили друг другу дурацкие подарки типа мыла в форме пениса или календарей с полуобнаженными мужчинами, вовсю хохоча. Фотографии с их вечеринок напомнили мне, что у мамы была своя жизнь и интересы помимо семьи и Лолы. А как же.

Мама в подробностях писала о нас, детях, о своих чувствах к нам в тот или иной день. Не один дневник она посвятила своим мужьям, пытаясь ухватить их неоднозначную роль в истории собственной жизни. Семья много для нее значила. О Лоле же мама упоминала случайно, на ходу: «Сегодня Лола отвела моего Алекса в новую школу. Надеюсь, он быстро найдет друзей и не станет сильно переживать из-за очередного переезда…» Далее могла идти пара страниц обо мне, на которых о Лоле не было и слова.

За день до маминой смерти мы пригласили домой католического священника. Лола сидела у кровати, держа наготове стакан воды с соломинкой — в те дни она проявляла к маме особую заботу, особую нежность. Лола могла воспользоваться ее слабостью и отомстить, но сделала совершенно обратное.

Священник спросил маму, хочет ли она простить кого-то или попросить прощения. Тяжелым взглядом она обвела комнату. Затем, не обращая глаз к Лоле, положила руку ей на голову, так и не сказав ни слова.

Лоле было 75 лет, когда она переехала жить ко мне. Я был женат, воспитывал двух дочерей. Наш уютный дом находился на участке, окруженном деревьями, но из окон второго этажа открывался вид на залив Пьюджет. У Лолы была отдельная комната, она могла заниматься всем, чем душе угодно: спать, смотреть сериалы или вовсе ничего не делать целый день. Впервые в жизни она могла отдохнуть и ни о чем не думать. Мне стоило догадаться, что все будет несколько сложнее.

Я успел забыть о тех ее привычках, которые слегка выводили меня из себя. Она постоянно напоминала мне надеть свитер, чтобы не подхватить простуду (мне было за 40), беспрестанно ворчала на папу и Ивана: отец был лентяем, Иван — дармоедом. Я научился пропускать мимо ушей эти замечания. Однако игнорировать ее патологическую бережливость было куда сложнее. Лола ничего не выбрасывала, имея моду проверять мусор: а не выкинул ли кто чего полезного? Снова и снова она застирывала и пускала в ход использованные бумажные полотенца, пока они не распадались в ее руках (никто, кроме нее, к ним не притрагивался). Кухня была завалена пакетами из магазинов, упаковками из-под йогуртов, банками для соленых огурцов. Со временем некоторые части нашего дома превратились — иначе и не скажешь — в мусорный склад.

Лола готовила завтрак, хотя мы толком не завтракали, на ходу перекусывая бананом или злаковым батончиком. Еще она заправляла наши кровати, стирала, убирала в доме. Раз за разом я повторял, поначалу учтиво: «Лола, ты не должна этого делать». «Лола, мы сами справимся». «Лола, этим занимаются дочки». «Хорошо», — отвечала она и продолжала в том же духе.

Меня раздражало, когда Лола обедала на кухне стоя, или, завидев меня, бросала еду и начинала уборку. Спустя несколько месяцев я усадил ее за стол.

«Я не отец, а ты здесь не рабыня», — начал я и перечислил длинный список «рабских» обязанностей, которые она взвалила на себя в моем доме. Когда стало понятно, что Лола напугана, я сделал глубокий вдох и взял в ладони ее лицо, милое лицо, смотрящее на меня испытующими глазами. «Теперь это твой дом, — проговорил я, поцеловав ее в лоб. — Ты должна не прислуживать, а отдыхать. Договорились?»

«Договорились», — ответила Лола и вернулась к уборке.

Она не знала другой жизни. Я понял, что сам должен последовать своему совету и оставить ее в покое. Если Лола хочет приготовить обед, пусть готовит. Мы поблагодарим ее и помоем посуду. Мне приходилось бесконечно напоминать себе: пусть Лола делает, что хочет.

Однажды вечером я пришел домой и застал Лолу на диване: она решала кроссворд и смотрела телевизор. Рядом стояла кружка с чаем. Подняв глаза, она смущенно улыбнулась белоснежной улыбкой и вернулась к кроссворду. «А это прогресс», — пронеслось в голове.

На заднем дворе Лола разбила сад — розы, тюльпаны, невообразимое количество сортов орхидеи — и возилась с ним целыми днями. Еще она начала гулять по окрестностям. К восьмидесяти годам усилился давний артрит, и Лола вооружилась тростью. Кроме того, она перестала суетиться на кухне и теперь готовила нечасто, как шеф, которого охватило вдохновение. Лола собирала прекрасные обеды и расплывалась в улыбке, наблюдая за тем, как жадно мы ели.

Из комнаты Лолы нередко доносились народные филиппинские мотивы. Одна и та же кассета снова и снова. Я знал, что почти все свои деньги, а мы с женой давали ей примерно $200 в неделю, Лола отправляла родственникам. Как-то я застал ее на заднем дворе — она рассматривала фотографию, которую ей прислали из родной деревни.

— Хочешь домой? — спросил я.

Она перевернула фотографию и прочла надпись на обороте, ведя по ней пальцем. Закончив, она вновь принялась разглядывать детали картинки.

— Да, — ответила она.

Сразу после 83 дня рождения Лолы я купил ей билет домой. Сам же я собирался прилететь через месяц и забрать Лолу в США, если бы она захотела вернуться. Негласная цель поездки состояла в том, чтобы выяснить, будет ли Лола чувствовать себя в своей тарелке в тех местах, по которым тосковала столько лет.

И она нашла ответ.

«Все изменилось», — сказала Лола во время нашей прогулки по Мейянтоку. Старые фермы исчезли, исчез и родительский дом. Родители Лолы, большинство ее сестер и братьев умерли, друзья детства, которые еще были живы, казались незнакомцами. Было здорово увидеться со всеми, однако никто уже не был прежним. Она все еще хотела провести на Филиппинах свои последние годы, но пока была не готова.

— Ты хочешь вернуться к своему саду? — поинтересовался я.

— Да, полетели домой.

Лола посвящала себя моим дочерям так же, как когда-то была верна мне. После школы она слушала их истории и придумывала что-нибудь на обед. В отличие от моей жены и меня (особенно меня), Лола наслаждалась каждой минутой на всех школьных мероприятиях и выступлениях, их ей всегда было мало. Она всегда старалась сесть в первый ряд и сохраняла программки на память.

Осчастливить Лолу было несложно. Мы брали ее с собой в отпуск, но не меньший восторг у Лолы вызывал поход на обычный фермерский рынок неподалеку. «Гляньте-ка, ну и кабачки!» — приговаривала она, по-детски разинув рот от изумления. Каждое утро она первым делом распахивала шторы на всех окнах, ненадолго задерживаясь у каждого, выглядывая наружу.

Лола самостоятельно научилась читать. Совершенно потрясающе. С годами она каким-то образом сумела сопоставить звуки и буквы, и в дополнение взялась разгадывать головоломки, где в мешанине букв надо отыскать и обвести слово. В ее комнате грудились журналы с такими задачками, и тысячи слов были обведены ручкой. Каждый день Лола смотрела новости, пытаясь на слух распознать знакомые слова, а потом находила их в газете и определяла значение. Со временем Лола стала читать от корки до корки по газете каждый день. Папа говорил, что Лола глуповата; я же задался вопросом: кем бы она могла стать, если бы в детстве вместо работы на рисовых полях она училась грамоте.

В моем доме Лола прожила 12 лет, и все это время я силился узнать что-нибудь о ее жизни, пытался соединить известные мне сведения в одну картину. Мои расспросы Лола обыкновенно встречала с замешательством, спрашивая: «Почему? Почему тебе интересно мое детство или моя встреча с лейтенантом Томом?»

Как-то раз я даже попытался включить в расспросы свою сестру Линг, предполагая, что Лоле открыться ей будет легче. Но сестра только фыркнула — так она дала знать, что тут мне придется действовать в одиночку. Мы с Лолой разбирали покупки после очередного похода в магазин, и я наконец спросил: «Лола, а ты когда-нибудь была влюблена?» Она улыбнулась и рассказала мне историю о тех временах, когда испытала что-то похожее. Ей тогда было пятнадцать, и она познакомилась с симпатичным мальчишкой по имени Педро с соседней фермы. Несколько месяцев они бок о бок собирали рис. Однажды она уронила боло, такой большой нож, а Педро мигом поднял его и вручил ей. «Мне он очень нравился», — закончила Лола и замолкла.

— А дальше что?

— Педро уехал.

— И?

— И все.

— Лола, а у тебя когда-нибудь был секс? — выпалил я.

— Нет, — ответила она.

Она не привыкла к таким расспросам. «Katulong lang ako, — приговаривала она. — Я всего лишь служанка». Зачастую Лола отвечала односложно, и, чтобы вытащить из нее даже простую историю, требовалось вопросов 20, а сам процесс мог растянуться на несколько дней или недель.

Вот что мне удалось выяснить. Лола злилась на маму за ее жестокость, но скучала по ней. Иногда, в молодости, Лолу терзало одиночество, и ее единственным утешением были слезы. По тому, как она обнимала подушку во сне, я еще в ребенком догадался, что ей хотелось найти мужчину. Но в зрелом возрасте Лола сказала мне, что отношения моей мамы с мужьями дали ей понять — быть одиноким не так и плохо. По папе и Ивану она, к слову, не скучала. Кто знает, ее жизнь могла бы сложиться лучше, живи она в Мейянтоке с мужем и детьми, как ее братья и сестры. А может, и нет. Две ее младшие сестры — Франциска и Зеприяна — умерли молодыми от болезни, брата Клаудио убили. «Чего уж теперь об этом думать?» — считала Лола. Bahala na — будь что будет — еще одна ее любимая присказка. Впрочем, жизнь дала ей другую семью, где у нее было восемь детей: мама, я, мои братья и сестры и две моих дочери. Она говорила, что мы наполнили ее жизнь смыслом.

Лола умерла внезапно, никто не был к этому готов.

Сердечный приступ начался, когда Лола готовила ужин, а я бегал по делам, и, когда я вернулся, ей было совсем плохо. Через пару часов, в больнице, пока я пытался прийти в себя, она покинула нас. В 21:56. Никто не мог не заметить: Лола умерла в тот же день, что и мама — седьмого ноября. Двенадцать лет спустя.

Лола дожила до 86 лет. Я все еще вижу ее на носилках и помню, как смотрел на врачей, окруживших ее, такую маленькую и смуглую, и думал, что никто и понятия не имеет, какую жизнь она прожила. В Лоле не было и толики эгоистичных амбиций, которыми руководствуется каждый из нас. Ее готовность отказаться от всего ради близких людей завоевала нашу любовь и бесконечную преданность. Для моей большой семьи она стала святой.

Еще несколько месяцев я разбирал ее коробки на чердаке. Нашел рецепты, которые она вырезала из журналов 70-х годов в надежде, что когда-то научится читать, альбомы с фотографиями моей мамы, наши школьные награды, которые мы выбросили, а она «спасла». Я едва не расплакался, наткнувшись на пачку пожелтевших газетных вырезок с моими давними статьями, о которых успел позабыть. Она тогда не умела читать, но все равно их сберегла.

Дудс прижал грузовик к маленькому крепкому дому, вокруг которого теснились хижины из бамбука и досок. В бесконечность уносились зеленые рисовые поля. Не успел я выйти, как отовсюду повыглядывали местные.

Дудс откинул сиденье, собираясь вздремнуть. Я же повесил на плечо сумку, выдохнул и толкнул дверь машины.

«Сюда», — услышал я мягкий голос и последовал за ним. За мной вытянулась вереница из двадцати человек, молодых и пожилых — в основном пожилых. Когда мы вошли в дом, все расселись на кресла и лавки, середина же маленькой и темной комнаты осталась пустой. Там я и стоял в ожидании хозяйки дома. Пришедшие выжидающе смотрели на меня.

«Где Лола?» — раздался голос из другой комнаты. В ту же секунду оттуда, улыбаясь, неторопливо вышла женщина средних лет. Эбия, племянница Лолы. Это был ее дом. Мы обнялись, и она снова спросила: «Где же Лола?»

Я стянул сумку с плеча и протянул ей. Она вопросительно взглянула на меня, взяла сумку и присела с ней на деревянную скамейку, не снимая с лица улыбки. Заглянув внутрь, Эбия достала коробку и стала ее рассматривать.

«Где Лола?» — тихо произнесла она. В тех местах не принято кремировать близких. Она поставила коробку на колени и наклонилась, прижав к ней лоб. Сначала я подумал, что она смеется, но быстро понял: Эбия рыдала, ее плечи тряслись. Это был глубокий, полный скорби животный вой, который я когда-то слышал от Лолы.

Я не спешил везти прах Лолы на Филиппины, поскольку не был уверен, что там до нее есть кому-то дело. Неподдельная скорбь всех прибывших стала для меня неожиданностью. Не успел я хоть как-то успокоить Эбию, из кухни вышла женщина и, обняв сестру Лолы, тоже принялась плакать. Комната наполнилась стонами. Старики — кто слепой, кто без зубов — рыдали не сдерживаясь. Это продолжалось минут десять. Я был так потрясен, что едва заметил слезы на своем лице. Постепенно плач утих, и в комнате воцарилась тишина.

Всхлипнув, Эбия позвала всех к столу. Гости потянулись на кухню — с опухшими глазами, но легким сердцем, готовые предаться воспоминаниям. Я бросил взгляд на пустую сумку, лежащую на лавке, и понял, что поступил правильно, привезя Лолу туда, где она родилась.

Оригинал: The Atlantic
Автор истории: Алекс Тизон
Автор предисловия: Джеффри Голдберг

Перевела: Алена Зоренко
Редактировали: Слава Солнцева и Кирилл Казаков

Понравилась статья? Поддержи проект:
Patreon https://www.patreon.com/newochem
Сбербанк 5469 4100 1191 4078
Рокетбанк 5321 3003 1271 6181
Альфа-Банк 5486 7328 1231 5455
Яндекс.Деньги 410015483148917
PayPal paypal.me/vsilaev
QIWI 89633244489
Bitcoin bc1qphwwt0vnjgkzju8mhwawyh54gc0x3g4cd8nv7e