РАПСОДИЯ
«Два Во́рона»
Глава 1. Лампа
Ночь. Я держу поэму в левой руке, правой постукиваю пальцами по губам – всегда так делаю, когда пытаюсь сосредоточиться. Лампа на столе мигает, но я стараюсь стоически её не замечать.
Получа ется плохо. Сегодня я странно взволнован, и любая мелочь отвлекает.
Мотылёк уже несколько минут бьётся о стекло этого искусственного светила, и этот ритмичный стук въедается в голову.
Тук.
… Тук.
… … Тук.
Четвёртый удар, и я сдаюсь – страдальчески вздыхаю, откидываю волосы с лица. В тёмном стекле окна мелькает моё отражение, и я на мгновение задерживаюсь на нём.
Богиня, я выгляжу так, будто меня выбросили на берег после чудовищного шторма…
Поправляю ворот рубашки – он слегка задрался, и это почему-то раздражает больше всего. Хмурюсь, уткнувшись в книгу, но слова вновь не до конца ясны.
Становится тяжелее с каждой секундой.
Лампа мигает всё чаще, и я уже почти готов запустить в неё армейским ботинком.
Почти.
Но если я это сделаю, Анж будет читать мне нотации. Он терпеть не может беспорядок, а я терпеть не могу, когда он оказывается прав.
Спартанские условия казармы мне давно оскомину набили. До тошноты. Я краем уха слышал, что солдатам третьего класса приходится хуже – но мне от этого не легче.
Закидываю ногу на ногу, пытаясь устроиться поудобнее, но это невозможно. Вздыхаю, наверное, в сотый раз за этот вечер. И когда лампа, издав два предсмертных треска, окончательно гаснет – я не выдерживаю.
– Сколько можно, а?!
Голос срывается, и в темноте он звучит глухо, почти чуждо. Я приподнимаюсь на локтях, вглядываясь в черноту.
Где свечи? Спички? Я понятия не имею.
Во имя всего святого, где Анж, когда он так нужен? Я сойду с ума, если мне придётся провести остаток ночи, считая трещины в стене. Да даже их в этой темноте не разглядеть!
Рычу себе под нос, отбрасываю книгу – она падает на матрас – и плюхаюсь обратно. Волосы рассыпаются по подушке и щекочут шею. Они снова отросли и лезут в глаза.
Здесь всем глубоко плевать, как мы выглядим, когда роем окопы и чистим лезвия мечей, а вот дома я следил за собой лучше. Дома вообще всё было по-другому.
Домой хочется.
Просто хочется обратно к маме и отцу.
Зачем я здесь? Зачем позволил себя затащить? Я задаю эти вопросы себе уже в сотый раз, и каждый раз не нахожу ответа.
Нет. Неправильно так думать.
В тишине лезут мысли, которые я прячу. О том, как я оказался здесь по собственной глупости.
Мне нравится сражаться. Мне нравится верить, что заслуги и труд принесут славу. Что я достоин первого класса, что я сильнее, чем эти бесконечные однообразные дни. До первого класса осталось всего ничего – и я этого хочу.
Грязь на ботинках.
Запах крови, который въедается в одежду.
Страх, который иногда пробирает перед боем, когда я сжимаю в руках меч.
Раны, которые адски болят ночами.
Подчинение, которое неизбежно.
Взгляды сверху вниз – от тех, кто считает себя лучше.
Я этого хочу?
– Мой друг, жесток наш удел и суров. Сном без слов стал наш тёплый кров... Нет чести, нет славы, нет даже оков – лишь пепла угрюмый покров.
Слова срываются с губ сами собой. Я знаю их наизусть, и в этом таится странное успокоение. Лучше не думать о плохом. Просто читать. Просто быть там, где есть. Поздно стенать. Возвращаться некуда. Лучше лишний раз постараться расшифровать смысл поэмы.
Но домой правда хочется.
Пальцы сами находят книгу и гладят твёрдый корешок. Я нашёл её когда-то в родительском кабинете, пока мы с Анжем играли в прятки. Она лежала на широком читальном столе одна, как будто ждала.
«Ждала». Смешно. Вульгарно. Она не могла ждать. Это просто книга.
Но я до сих пор её читаю, пусть все вокруг и твердят, что она старая и непонятная, что в ней написана бессмыслица.
Анж появляется в дверях через некоторое время. Я слышу его шаги и поднимаю голову. В руках у него свечи – он ставит их на стол, чиркает спичкой, и жёлтый свет разливается по комнате.
– Да будет свет.
– Спасибо, о великий герой! Ты где посреди ночи ходишь?
– Осматриваю владения.
– Очень смешно...
Он улыбается и качает головой. Взгляд невольно останавливается на моей поэме.
– Опять эту? Господи, Ген…
Садится напротив и беззлобно вздыхает.
– А ты всё ещё не понимаешь, почему я это делаю.
– Почитай что-нибудь поновее что-ли, – пожимает он плечами. – Ты зациклился на этом старье…
Закатываю глаза и пихаю его в плечо.
– Считай, я только что обиделся, потому что мой лучший друг – законченный мещанин...
Он тихо смеётся:
– Ты чудной.
– Исключительный.
– Не-а. Просто чудной.
Он встаёт. Закатываю глаза и спрашиваю:
– И куда ты? Я хотел тебе почитать.
– Ты читал мне эту поэму раз сто. Я всё равно её не понимаю.
– Ужели покинешь меня, дорогой? Ужели отправишься в мир, полный мук? Где ветер не ведает ласки иной! Где пепел – единственный друг…
– Всё, я пошёл!
Он звонко смеётся, поднимаясь с места и разминая плечи. Моя улыбка слегка меркнет.
– Куда ты?
– По делам.
– Ты прям человек-загадка…
– Молчи.
– Ладно. В любом случае… Спасибо за свечи.
– Всё лишь бы ваше величество не грустил. Будешь должен.
– Да иди ты уже.
Он уходит.
Проходит секунда.
Десять.
Минута.
Вздыхаю, отворачиваясь, и замечаю огонёк свечи, который дрожит от моего дыхания. Трепетный, хрупкий – я не могу оторвать взгляд. Завораживает. Ком в горле исчезает.
– Скитальца душа не сыщет грааль... пока не познает сталь...
Перечитываю строчку. Смотрю на свои руки. Бледные, тонкие, мягкие – на коже почти нет мозолей. Наверное, я недостаточно стараюсь. Наверное, поэтому до сих пор не догнал Сефа.
Закрываю книгу. Утыкаюсь подбородком в ладони.
Пламя свечи пляшет, и я смотрю на него до тех пор, пока глаза не начинают слезиться.
Глава 2. Закат
Воздух липкий, как чужая кожа. Он оседает на шее, под воротом, забивает лёгкие. Я дышу им, но с каждым вдохом чувствую, как что-то внутри меня становится тяжелее и тяжелее, как будто вместо воздуха я глотаю песок.
Мои волосы потихоньку седеют.
Я смотрю на прядь, упавшую на страницу, и вижу белую, почти прозрачную нить.
Мне двадцать три. Может, двадцать четыре. Уже не помню точно.
Раньше я считал, что генетика меня не подведёт. Ошибся. Смешно даже. Седина лезет, а прогресса нет. Бои – как вода сквозь пальцы. Я сражаюсь, но ничего не меняется.
– Безмерно желанный таинственный клад, что Владычица нам доверяет. Мы ищем его и идём наугад – к истоку, где мир увядает...
Читаю вслух, чтобы не думать о том, что руки сводит от усталости, а голова болит так, что хочется закрыть глаза и никогда их не открывать.
Сеф стоит у орудия на фоне заката. Он смотрит в мою сторону с осторожностью, как будто проверяет, всё ли со мной в порядке. Я замечаю это краем глаза и тут же отворачиваюсь, потому что его взгляд кажется мне снисходительным.
– Продолжишь сидеть там? – его голос звучит тише, чем обычно. В нём нет привычных генеральских нот, и я почти удивлён.
– А ты продолжай стоять, как мраморная статуя.
Отвечаю, чудом погасив злобу.
Он хмурится. Смотрит на меня ещё мгновение, затем отворачивается и устремляет взгляд вдаль, на море. Слышу, как он тихо вздыхает.
Тоже зачем-то вздыхаю. Пахнет солью.
– Ужасный вечер, – бормочу себе под нос. – Чрезмерно прозаичный.
– Ты бледноват, – Анж садится рядом. Он всегда замечает, когда что-то не так. – А руки-то дрожат…
– Ничего, друг мой. Я просто не выспался.
– Ну отдохни хоть ради меня…
Я открываю рот, чтобы огрызнуться, и вдруг понимаю, что не могу вспомнить его имя.
На секунду.
Всего на секунду.
Я смотрю на него и вижу знакомое лицо, но имя ускользает, как вода сквозь пальцы. Я открываю рот, но звук застревает в горле.
– А... – начинаю я, и А. смотрит на меня с удивлением.
– Что такое? – переспрашивает он.
– Ничего. Забудь. Я... Я действительно утомился.
Отворачиваюсь. Воздух становится ещё тяжелее, и я чувствую, как он оседает на языке, горький и влажный. Закат горит остроконечно-красным, розовым, пурпурным – от этого сочетания у меня начинают слезиться глаза.
– Много на себя берёшь.
Голос С. раздаётся неожиданно близко. Я вскидываю голову – он стоит в нескольких шагах от меня, и в его руке фляга с водой. Он протягивает её мне.
– Пей.
– Не хочу. Прошу, избавь меня от нежеланной заботы...
– Я не спрашиваю, хочешь ли ты.
В его голосе нет мягкости, но есть что-то другое… Может быть, усталость? Или брезгливость? А может быть, что-то ещё, чего я не понимаю. Беру флягу, затем, помедлив, неохотно делаю глоток. Вода холодная и обжигает горло.
– Спасибо.
– Завтра бой, – говорит С., и я слышу в его голосе напряжение. – Без глупостей. Я не буду тебя вытаскивать.
Будет.
– Я справлюсь. И вообще, не пристало герою...
Подняв глаза, замолкаю, наткнувшись на выражение его лица. Говорит:
– Знаю.
От этого мне становится ещё хуже.
Возвращаю флягу почти грубо, вновь открывая поэму.
– Нашлась мне нянька...
Шепчу себе под нос, сжимая книгу так, что костяшки белеют. А. молчит. Он смотрит на море, и я боковым зрением замечаю его профиль: тёмные брови нахмурены, а челюсть напряжена. Мне становится легче от того, что он не смотрит на меня.
– Просто почитай, – говорит он тихо. – Отвлекись. Отдохни. Серьёзно...
Киваю, потому что разговоры с ними мне окончательно осточертели. И читаю. Читаю вслух, пока голос не начинает дрожать:
– И пусть завтрашний день не сулит ничего...
С. не уходит.
Я чувствую его присутствие рядом. Он просто стоит в нескольких шагах, вновь глядя на море. В какой-то момент я замечаю, что его плечи чуть расслабились.
Мои пальцы дрожат. Чувствую, как обида мешает дышать. Понимаю, что хочу сказать ему что-нибудь… «Спасибо» или «никогда больше ко мне не подходи» – сам не до конца понимаю.
Голова болит. Закат меркнет.
С. прощается первым. Я смотрю на его спину, и в какой-то момент мне кажется, что он сказал что-то шёпотом. Я не разобрал слов.
– Ты что-то сказал, друг мой? – спрашиваю нарочито небрежно.
Молчит. Потом я слышу его голос – такой же ровный, как и всегда:
– Ничего важного.
Отворачиваюсь. Закат догорает. Читаю дальше.
Потому что если я остановлюсь, я…
Я…
Что? Что я?
Я потерял мысль…
Глава 3. Пепел
Я болен. Я не человек и никогда им не был.
Моё тело бесконечно болит. Клетки моей кожи отмирают, и она трескается, становится бледной и тусклой – старым, омерзительным, хрупким и никому не нужным фарфором. Мои когда-то яркие волосы окончательно поседели, они теперь тоже бледные, как смерть – такие же бледные, как моя испещрённая трещинами кожа.
Мой мозг скоро тоже сдастся, и я перестану соображать. Я совсем перестану быть.
Я бы сказал, что вся моя жизнь – это сплошное надругательство.
Липкая каша из всех видов комического, которые я знаю. Но я этого не скажу, потому что моя жизнь описана в поэме. Я наконец расшифровал её! Моя жизнь описана в ней – от своего незаурядного начала до удивительного стремительного, как стрела, конца. А конец близится.
Но мне повезло. Не С., а мне. Мне! Я первый расшифровал поэму! В этом я первый... Наконец-то.
Военный эксперимент. Сломанное оружие. Чудовищный, бесчеловечный проект. Ошибка.
Моя суть лежит в моей правой руке, пока левая наводит в военном архиве хаос, который это место всецело заслуживает. Моя суть – это старая, пожелтевшая от времени книга. Пальцы дрожат – сжимаю книгу сильнее, она всегда со мной. Самая желанная драгоценность. Доказательство того, что я важен. Что я должен отыскать дар.
Она меня спасёт. Только она…
– Стрела сорвалась – быстра и длинна – тетиву отпустила Богиня. Моя душа, что отмщеньем больна, прошла через муки в чужбине…
Губы двигаются сами по себе, они складывают буквы в слова, а слова в предложения в нужном поэме порядке самостоятельно, потому что в этом моя суть – в этом моя судьба.
– Так и знал, что ты здесь.
– В спасенье моём и в твоём вечном сне смежилась цепь в леденящей тьме…
Голова трещит по швам, как расколотый гранат. Фрукт. Красным-красно.
– Ты меня слышишь?
А.
– Стрела покинула лук Богини, мой друг, так зачем же ты пришёл?
– Это не ответ… Пожалуйста, посмотри на меня… Давай поговорим.
– А каков ответ? Где мне искать ответ? В этих бесполезных папках?
– Твоя Богиня не поможет – её нет. Приди в себя. Мы найдём выход…
– Нет.
А. поджимает губы и молчит, его кожа тоже покрыта трещинами, такими же, как мои. Он тоже – ошибка. Но это не страшно... Ничего из этого не страшно, потому что я точно знаю, что делать.
– Желанье твоё – мой маяк… Он укажет мне путь... И направит шаг...
Я знаю то, чего не знает А., поэтому он так переживает. Он мне не верит. Глупец. Если бы доверился, то тоже не переживал бы. Он никогда не был человеком великого ума.
А. молчит, когда я прохожу мимо него... И лишь шелест проклятых почерком лаборантов страниц нарушает глухую, вязкую, сжирающую слух тишину. Лишь его дыхание и звонкий стук моих сапог о грязную кафельную плитку. Лишь шелест перьев. Лишь хлопок закрытой в моей правой руке поэмы.
Поэма в правой руке. Моё. Моё всё. Всё, что осталось.
– В спасенье моём и в твоём вечном сне. Я вернусь, А., вернусь, потому что так написано. Найти дар – это моя судьба, и твоя тоже. И пусть завтрашний день не сулит ничего, пусть отнюдь не осталось зароков его! Ничто не удержит меня на пути, я должен к нему сквозь преграды прийти!
– Пожалуйста… Пожалуйста, ради всего святого… просто послушай меня… Хоть раз!
– Да что ты понимаешь?!
– Я понимаю. С. тоже. Мы оба хотим помочь…
– Не смей говорить о нём! НЕ ГОВОРИ О НЁМ!
– Он не хоте…
– Это всё из-за него! Всё из-за него, и ты всё ещё готов принять его помощь!?
– Подожди, прошу тебя…
Он тянет ко мне дрожащую руку. Я тут же скрываюсь с места. Последнее, что слышу:
– Книга тебя не спасёт, Ген…
Застываю на месте, слегка поворачивая голову. Он говорит:
– Помнишь, как я стоял под деревом, пока ты не слез?
Мотаю головой. Он не умолкает:
– Я буду стоять и сейчас.
Давлю боль в груди, лёгкие горят, моё лицо искривляется от горечи, а потом я вновь улыбаюсь. Через силу. И закрываю глаза.
Глава 4. Буквы
Они заражают одежду, висящую на плечах, которая трескается, трескается и осыпается грудой обломков, как седые пряди и клетки омертвевшей кожи, как жёлтые, жёлтые-жёлтые, пожелтевшие осенние листья, страницы поэмы.
Рассыпаются по жёлтым листкам-страницам, как осень в родной деревне. Как закат над кристальным озером. И буквы эти градом листьев падают на мои ладони. Я накрываю ими глаза, бегающие по стенам, полу, потолку. Быстро.
Быстро-быстро-быстро.
– Безмерен... Клад?
Это просто чудовищный, сжимающий, сжигающий звук. Я не помню. Ничего. Снова и снова. Снова и снова... Мы ищем клад.
С.
Если предложение из... поэмы рассыпается на слова, а слова рассыпаются на буквы, то буквы рассыпаются на что? Интересно. На что рассыпается минимум? На что рассыпается кирпичик мироздания? Я в состоянии мыслить и помнить? Что я помню?
На тишину? Рассыпается на тишину?
На рябь. Водную гладь, опоясывающую горло и щиколотки. Рябь по статичной, ледяной, маняще гладкой, кристальной. Рябь – словно имя сорвавшейся вдаль птицы.
Богиня… Она здесь, рядом со мной.
– Тьму... застилая... Света... оплот...
Она внутри. Внутри моих рёбер.
Как тебя зовут? Как. Меня. Тебя. Зовут. Я... Я открываю рот? Я... Открываю. Закрываю. Открываю. Я – ветер. Я – рябь. Я – «дорогой друг». Я – поиск. Я – буквы. Какие?
Строка. Всё начинается и кончается строкой, извилистой и бесконечной, как бегущее в никуда загадочное число, в котором зашифровано всё.
Г... Е... Н...
Пустая, пустая, пустая страница. Вырванная и никому ненужная. Смятая.
Конечности, ледяные руки мои тянутся к плечам, к лицу, где я ищу бледные глаза, чтобы закрыть их, наконец закрыть их… Не хочу думать, я не люблю.
Я не достоин смотреть. Думать. Дышать. Чувствовать. Я – п-пульсирующее н-ничто.
Глава 5. У дерева
Кто-то кричит с земли:
– Я тебя вижу!
Мальчик испуганно подскакивает и поднимается выше, цепляясь бледными ручками за ветки и сотрясая листву, заставляя её встревоженно шуршать. Двигается стремительно, усердно взбирается.
– Я просто хочу подружиться. Пожалуйста?
– Не хочу! И не проси меня!
Другой ребёнок, стоящий у основания дерева, удручённо вздыхает, а затем прислоняется спиной к грубой коре и скрещивает руки на груди.
– Тогда я буду стоять здесь, пока ты не спустишься.
– Ой, иди отсюда! Зачем тебе со мной дружить? Говорят, я зануда.
Мальчик снизу заинтересованно задирает голову, победно улыбнувшись завоёванному вниманию. Он пожимает плечами.
– Обо мне тоже много что говорят. Но я же тебя не знаю.
– О, я вот слышал! Я слышал, что ты из семьи бедняков...
Мальчик снизу сконфуженно отворачивается, поджимая губы. Рыжеволосый явно довольствуется собственным замечанием. Тянется в глубину ветвей.
.........
......
...
– Ты хочешь... почитать поэму со мной?
– Я... на самом деле не очень люблю такое. Но могу постараться. Только, если мы будем дружить.
– Лови!
Большое наливное яблоко летит вниз, падая прямо в руки вскрикнувшего от удивления мальчика.
– Ты что...
– Меня зовут Ген.
Тонкие пальцы сжимают яблоко крепче, пока глаза мальчика расширяются.
– Меня Анж.
Мальчик неожиданно спрыгивает с дерева, неловко оступаясь и бухаясь на мягкую траву.
Раздаётся бурчание, а затем тихий смех.
Бледно-голубые глаза. Вспышка рыжих волос – ярких, как закатное солнце.
– Тогда я буду читать тебе каждый день.
Ген смеётся, помогая подняться. Их руки соприкасаются – тёплые, живые, чуть испачканные землёй. Анж смотрит на нового друга с теплом, которое невозможно выразить словами.
Я не помню, как закрыл глаза.
И как открыл их снова.
Книга лежит на коленях, спина касается яблони. Раньше, когда я был ребёнком, это дерево было по-настоящему огромным, а теперь кажется мне слабым, хрупким.
Солнечные лучи скачут по лицу, сомкнутым векам. Ветер пахнет яблоками – или мне кажется?
– Ан...
Замолкаю на полуслове. Открываю глаза, щурюсь от света. Улыбка трогает губы. Глажу обложку пальцами.
Мне больше не нужна поэма.
Я нашёл.
Я счастлив?
Поворачиваю голову. Пустое место рядом. Там, где он сидел. Где мы читали вместе, когда были детьми.
Никого.
Только трава, примятая ветром. Тишина.
Его нет. Его нет...
Его нет.
Провожу пальцами по странице. По строкам, которые мы читали вместе. Буквы расплываются. Слёзы? Я не знаю.
Лучше бы я никогда не открывал эту книгу... Лучше бы...
Так пусто.
Смотрю на пустое место. На траву.
Книга в руках. Буквы плывут.
Автор текста и иллюстрации: Екатерина Андреевна Рыжих