Quid pro quo, часть 3
Расшифровка беседы майора полиции Галямова И.Н. и и-ра Фокина.
/примечание. Certissime, майор Галямов знал и понимал наличие фиксации, а так же инициировал разговор сам. В последние дни он резко изменил отношение к нам./
Галямов. Вы можете, наконец, оставить свой официоз, господин инквизитор? Инспекция-инспекцией, но не держите нас за периферийных les idiots utiles.
Фокин. Вы сразу догадались, Ильдар?
Галямов. Наше руководство было в курсе ещё до вашего приезда, как и ответственные лица. К тому же, я уже столько лет в структурах ФСО, бывал, кстати, и в командировках. Некоторые проекты… проходили при международном сотрудничестве. Это всё лирика, скажите мне одно – вы действительно думаете, что у нас случилось продолжение Мюнхена и Вроцлава?
Фокин. Да-а, целая коробка неожиданностей. Скажем так, такая версия нам кажется максимально вероятной. Только ваше отчаянное нежелание сотрудничать…
Галямов. Только некоторая неадекватность поведения… и зашкаливающая гордыня, особенно говоря о ваших компаньонах.
Фокин. Мирослава, говоря прямо, стажёр. К тому же продукт этих модных нововведений. Будь моя воля, никогда бы не привлекал женщин для оперативной работы. Абрамайтис – бывший советский гражданин, понятно, что его опыт сильно устарел, но бэкграунд всегда остаётся, даже в иезуитах.
Галямов. А вы?
Фокин. Я? Просто сын эмигрантов, к тому же, мы почти земляки - родился и первые десять лет я прожил под Волгоградом. Ильдар. Всё это small talk, вы всё-таки можете рассказать правду о том, что случилось после инцидента в больнице.
Галямов. Вас по-прежнему смущают отчёты?
Фокин. Вы считаете, что не заметно отсутствие и неполность? К тому же… я правильно понимаю, что вы были оповещены о надвигающемся?
Галямов. Да, не буду отпираться. Меня предупредили, поэтому мы с опер-составом были на месте минут за десять до того, как гость очнулся в реанимации. И единственная ошибка, которая теперь пятнает мою и без того истерзанную совесть, была в том, что я в начале отправился к одной из групп наружного наблюдения, не приказывая связаться с постом в реанимации. Когда началось… было поздно. Мы не ожидали, что гость будет настолько сильным, что способен будет искажать даже время. Эта несчастная сестра Курочина, она ведь правильно показала – внутри боксов реанимации прошло гораздо больше времени, чем снаружи. К тому же – сразу после пробуждения ему хватило сил, чтобы устроить хаос в корпусе, пока мы пробивались наверх. У особо восприимчивых случились сосудистые спазмы разной этиологии, у тех, кто покрепче – панические атаки, добавьте ко всему перебои с электричеством, резкое падение температуры и все разом сработавшие сигнализации и пожарную систему. По этажам мечутся люди, хорошо, хоть на нужном свидетелей почти не было - там мы столкнулись с гостем лицом к лицу. Он спокойным шагом шёл по коридору, волоча за собой тело второй погибшей сестры. Мы, признаюсь, на секунду оторопели, доводилось видеть всякое, но этот голый амбал в крови, на ходу отрывающий куски от… надеюсь, в тот момент она уже была трупом… Просто голем, надувшееся уродище, только из плоти. И его аура - я уже говорил, что мы не пользуем чувствующий персонал в полевой деятельности, но это было. Ощутимо. Настоящий вал, который шёл перед ним, я бы не удивился, если бы всё вокруг начало гнить и рассыпаться в прах на глазах. А он, увидев нас, улыбнулся ещё шире и с размаху швырнул в нас телом несчастной. Мои открыли огонь, но гость не смотря на свои габариты, с места, там метров пять было, прыгнул к окну, и, вылетел наружу вместе с рамами, как снаряд из плоти.
Пока мы спускались, группы наблюдения доложили о том, что гость, подволакивая ногу, устремился в сторону шоссе, а потом рации вырубились. Сама момент перехода мы, каюсь, пропустили, в последствии, когда всё уже закончилось, парни шутили, что мы таким макаром могли вообще не заметить, что провалились на Изнанку.
Да-да, этого в ваших экземплярах рапортов не было. Вы так удивлены, что переходы стали для нас относительно стандартной ситуацией? Я вам говорил уже, наш город, как корама, и снаружи, и внутри – лоскуты, швы. И швы эти часто гнилые от времени или от чьей-нибудь воли.
Знаете сколько людей вот так могут спуститься с этажа на этаж в старом здании и сообразить только потом, что никого больше нет вокруг. И всё вроде бы то же самое, только контуры у предметов слишком резкие, или наоборот, размываются в воздухе, а освещение приобретает такой… очень странный спектр. Фойе мы пролетели, а снаружи уже не было зимы. Была… поздняя сухая осень, и ночи не было, был Багрянец заката, очень красиво на самом деле, если не знать, что стоишь ты на Другой Стороне реальности, а один из её обитателей стоит прямо перед тобой.
Фокин. Это не отразили в рапортах, потому что…
Галямов. Вы можете спросить у Акулинина сами, по поводу нашей бюрократии – кто кому и что передаёт.
Фокин. И этот обитатель был…
Галямов. Не враждебно настроен. За всё время изучения данных накопилось много, как, думаю, у всех подобных подразделений. В Городе присутствуют… сущности, назовём их так, хотя, насколько мне известно сами они не любят такого наименования.
Переходы вообще строго запрещены, согласно нашим инструкциям. Защита защитой, но по большей части… на Той стороне человек перед ними беспомощен. Остаётся уповать в чрезвычайных ситуациях только на везение. Ольга и стала таким везением.
Фокин. Ольга?
Галямов. Ага. Редкий, кстати, случай, когда достоверно известно почти полностью биография. Жила она в Кировском районе и слыла городской сумасшедшей, была такой местной достопримечательностью. Любила покупать иголки и выпрашивать у продавцов в магазинах и на рынках обрезки ткани, или какую другую пёструю рвань. Ну, а потом, она стала примерно тем же заниматься на Изнанке.
Я даже обрадовался.
Фокин. Обрадовались?
Галямов. Обрадовался. Мы только предполагаем, как она перешла, но, как правило, она совершенно не агрессивна. По крайней мере к тем, кого находит сама. Стояла она, как обычно, в трёх юбках-трёх кофтах, увешанная бусами и указывала в сторону лесопарка.
Мы с ней уже сталкивались, поэтому не сговариваясь, повернули ноги по указанному направлению. Если тебе там кто-либо указывает направление, лучшим вариантом будет пойти, даже если кажется, что сделаешь крюк. Теша только задержался, снял с шеи бандану, он любитель хотя бы под формой, но носить неустав, и отдал Ольге.
«Спа-а-сибочки-и, парниш. Давайте шустрее, они тянуть не будут».
Сказала и просто пропала, как и не было.
В Закате топография фактически совпадает с нашей, поэтому лесопарк быстро закончился, мы пересекли шоссе…
Фокин. Погодите. Вы отправились в направлении, указанном вам сущностью, провалившись в разлом реальности, не делаю попыток…
Галямов. У нас, во-первых, была задача, устроившая бардак в больнице. Во-вторых, не знаю, какие правила у других… как это… пространственно-временных разломов аномальной природы, но у нас стоит придерживаться правил. К тому же, на территории больницы никогда и не было точек перехода, а вот, когда мы пересекли шоссе и начали замечать среди деревьев стоящие фигуры, я примерно понял, что загоняют нашего гостя к тому месту, откуда мы потом сможем вернуться.
Фокин. Загоняют? Кто?
Галямов. Я объясню позже. В шести примерно километрах, если напрямую через лес Дубков, есть на берегу Волги печь.
Фокин. Да вы издеваетесь.
Галямов. Чего сразу издеваюсь? Обыкновенная печь для обжига… если не путаю, алебастра, единственное, что осталось от кирпичного завода купца Ротмана. Да не смотрите вы так. Кирпичная башня, метров десять высотой, да, в лесу, с другой стороны, может и хорошо, что в лесу, там бывает совсем мало людей, только местные гуляют, да краеведы, кто помоложе и посмелее.
Рассказывать всю историю я не хочу – будет интересно, обратитесь к нам архивным, там за давностью лет, кажется, грифы сняты. Самое то, что внутри этой трубы – замечательная, старинная, стабильная и надёжная, как Мешок с сапогами, точка выхода, не требующая никаких дополнительных активаций.
Марш-бросок в шесть километров, конечно, не очень приятен, но, ладо хоть не по снегу, что не могло нас не радовать.
А так – ну, обычный пустой лес, дач и турбаз на Изнанке нет.
Ольга была права. Они реально не стали тянуть. Когда мы наконец нагнали гостя, он был уже практически… нейтрализован.
Прямо у трубы, на поляне перед ней он лежал в таком виде, будто по нему проехался каток. Ноги, руки – настоящее месиво. И говорить он уже не мог. Когда я наклонился над ним, он только хрипел – было похоже, что ему выдернули трахею.
В этот момент прямо за нашими спинами раздался обычный человеческий голос и произнес примерно следующее: «Хули встали? Забирайте падаль и вон отсюда».
Тогда же мы услышали первый посторонний звук - тишина ведь там мёртвая, за всё время перехода мы фактически слышали только себя – и звук этот мне очень не понравился. Это был лай собак, далёкий, но явно приближающийся.
«Ага-ага, - продолжил голос, - если не хотите здравкаться с ебетиной Спящего, уёбывайте».
Спящий – скажу вам – это то, с чем никогда не хочешь сталкиваться. Поэтому мы подхватили гостя, и нырнули в трубу. Обратный переход через стабильную точку вообще не ощущается, мы поняли, что снова дома только по тому, что закат разом закончился. Утилизаторы и второй оперативный отряд ждали нас именно там.
Фокин. Совершенно случайно, конечно.
Галямов. Естественно нет. Профессионально работать умеют не только в Европе.
Фокин. И гостя вы… утилизировали прямо там?
Галямов. Конечно. Воспользовавшись его беспомощностью. Серебро и огонь – идеальный обратный билет. Вы же не хуже меня знаете о полной бесполезности допросов, попыток удержания и прочих мерах, которые могут привести только к ещё большим бедствий с последствиями. Тем более, нас и отпустили так легко только с условием утилизации. Из нашей реальности они отправляются сразу туда, откуда прибыли. Ну, так по крайней мере нас учат.
Фокин. То есть… я правильно понял. Помимо регулярных переходов, ваше подразделение ещё и имеет… скажем так, общение с сущностью… или даже сущностями, способными оказывать… содействие?
Галямов. На каком основании господин инквизитор делает такой вывод?
Фокин. Да вы серьёзно? Как вы оказались на месте во время инцидента? Что за помощники? Вы понимаете, что вы сами сейчас наговорили под запись минимум на инициацию международного Трибунала?
Галямов. Если бы он ещё имел полную юрисдикцию на нашей территории… ладно, я не хочу ссориться и углубляться в политику. Давайте сделаем проще. Я готов предъявить вам нашего, эм, скажем так, связного. Условленное время подходит, у меня остались к нему вопросы, а вы убедитесь лично, что у нас тут не зреет своя ячейка поклонников Древних Но при одном условии.
Фокин. Я-а-а… допустим.
Галямов. При встрече вы будете вести себя исключительно, подчёркиваю, исключительно так, как я скажу. И выполнять беспрекословно любые мои приказы. Только в таком случае я смогу гарантировать вашу безопасность.
∗ ∗ ∗
Черновик рапорта инквизитора-коадъютора Фокина М.
Все изначальные подозрения подтверждены. Они не просто продвинулись в изучении феноменов, они вступают в контакты с сущностями настолько тесные, что, похоже, дошли до какого-то подобия дипломатии с ними. Причем конкретно здесь, по месту нашего расследования, и я могу это утверждать, совершенно неприемлемыми знаниями обладают далеко не только высшие чины ФСО России.
Этот город – чудовищное место. Гораздо более чудовищное, чем был Н.Орлеан до катастрофы пятого года. И готов утверждать, что гибель остиария Мирославы Галанской не была случайной.
Само по себе изменение в поведении майора Галямова было странным для меня, но я списал его на попытку, если не угодить, то как минимум избежать инициирования более серьёзного расследования касательно деятельности уже самого ФСО. К тому же, они сами были крайне заинтересованы в проверке версии с артефактами, подобными мюнхенским, чтобы определить происхождение формулы ритуала.
…
Район, где находился дом, был теми ещё трущобами - я вспомнил своё детство в Волжском. Панельные пятиэтажки, кое-где кирпичные коробки домов выше, всё серое, а потом узкая улица, и совершенная разруха – двухэтажные домики, некоторые с деревянными пристроями, казавшиеся совершенно нежилыми Улица уперлась в странный треугольный перекрёсток с небольшой площадью – все стороны были застроены совсем иначе, чем окружающие здания. Один дом выходил на площадь греческим портиком с колоннами, с двумя флигелями, а два других были чем-то вроде советской готики – с башенками на фасаде и осыпавшимися гипсовыми фризами. Всё было в ужасном состоянии, и ни одного человека. Я на ходу несколько раз проверял индикатор – казалось, что мы совершили переход, особенно когда мы обошли дом – двор был чудовищно заросшим, вместе с сугробами – настоящий лес. А ещё странная тишина, которой в городе с миллионом населения быть не должно.
Подъезд оказался таким узким, что мы поднимались по одному – хотя потолки там метров по пять-шесть, их и не видно было толком в полутьме – на площадках горело по одной тусклой лампе, а окна были закрыты фанерой, вместо стёкол. На третий этаж выходило три двери, а лестница продолжалась вверх, теряясь в полной темноте.
«Нам вон туда, - очень тихо сказал Галямов, кивая на дверь в глубине, - вы же всё помните?».
Все вводные инструкции сводились фактически к одному – не делать ничего, что может быть расценено как угроза. «А расценить как угрозу, он может всё, что угодно, - повторял майор раз от раза, - так что вы просто заходите, стоите молча, наблюдаете, и так же молча уходите».
Дверь была не заперта, за ней оказалась квадратная прихожая, неожиданно небольшая, переходящая в такую же маленькую кухню. Слева – обычная дверь, из-за которой на секунду выглянул, кажется, мальчик подросток, потом дверь захлопнулась и щёлкнул замок, справа – двойная дверь с настоящими витражными вставками.
Галямов кивнул на витражи, приложил палец к губам, и открыл дверь.
Комната была пустой, с облезлыми голыми стенами. Только антикварный телевизор на ножках между двух окон и такое же древнее кресло перед ним. Я успел заметить, что картинка на экране была чёрно-белой. Из кресла на нас оглянулась пожилая женщина, лет под семьдесят, миниатюрная, сухая, рассмотреть подробно её я не успел, она сразу отвернулась и бросила нам через плечо: «Ждёт, проходите». Галямов кивнул и направился ещё к одной двери в углу комнаты.
Поначалу мы застыли в замешательстве – помещение за дверью оказалось просто огромным, особенно в сравнении с узкими коридорами и комнатами за нами – и, оглядевшись, я понял, что оно просто не может помещаться в доме – метров десять шириной, наверное, такой длины, сплошь выложенное мелкой плиткой. Пол был покрыт водой где-то в сантиметр. Глянув под ноги – я сразу вспомнил, где я видел эти мелкие бордовые и грязно-белые квадратики – в другой жизни, в своём родном городке, где таким кафелем были выложены полы во всех организациях – от больницы до школы. Белёсые стены поднимались вверх, в тех же квадратиках, а потолка просто не было. Сверху на высоте чуть ли не двух-трёх этажей колебалось светящееся марево… или жидкость, из которой лился рассеянный неприятный желтушный свет.
Галямов махнул рукой вперёд, мы неуверенно переглянулись с Абрамайтисом, только Мирослава, казалось, совершенно не удивилась и была спокойна, и, шлёпая по воде, пошли за майором.
Ближе к дальней стене этой… наверное, залы… стояла большая металлическая ванна на гнутых ножках. Вид у неё был совершенно древний – кажется, она была медной, может быть бронзовой, вся в тёмных пятнах и зелени. Из пола, рядом с ней, кустом выпирали трубы, казалось, сплетённые кем-то, венчала это переплетение непонятная большая коробка, гудящая, вибрирующая, в отверстии, обращённом к ванне, был виден горящий огонь неестественно синего цвета, а снизу торчал длинный кран, из которого лилась вода.
Ванна была переполненной, вода переливалась через край, особенно когда тот, кто лежал в ней шевелился.
Описать его я могу только по частям – во-первых, справа от ванной стояла ширма, похожая на те, что используют в больницах – металлическая, с натянутой зелёной тканью, она загораживала сидящего так, что мы видели только лежащую на бортике огромную, совершенно не человеческую… да нет, назвать рукой эту распухшую лапу и нельзя было. Впечатление было, что руку поражённую тяжёлым псориазом – сплошь покрытую корками и язвами, бугристую, цвета сырого мяса – надули и растянули. Во-вторых, вода в ванне была очень тёмной, чуть ли не чёрной. Светлела она только переливаясь на пол, когда этот… ворочался, и над водой показывалось его колено, так же, как и рука изъязвленное до впечатления… лепры.
«Ого, какая представительная компания, прошу простить меня за такой réception dans le boudoir»
От его голоса я вздрогнул – это было густое контральто, женщины лет за пятьдесят, томно растягивающее слова, а в конце фразы голос вдруг стал совсем молодым, девочки-школьницы, разразившийся мелодичным смехом. Я увидел, как Мирослава полезла за пазуху, а Абрамайтис положил ей руку на плечо.
Галямов многозначительно уставился на нас, а потом достал из кармана какой-то свёрток в серой бумаге, покрытой бурыми пятнами. Размахнувшись, он бросил его в ванну
«Я очень благодарен вам за предупреждение. Гость отправлен восвояси успешно. Но всё же, вы обещали сообщить дополнительную важную информацию».
Рука поднялась с бортика, щёлкнула пальцами с чёрными когтями, и, как настоящий паук, перебирая коленчатыми ножками, к ванне подполз круглый столик, на котором стояла хрустальная пепельница и смятая пачка сигарет.
«Конечно, господин майор, мы все, полностью к вашим услугам», - снова контральто, потом новый голос, уже мужской, такой сухой и деловитый, как у банковского клерка.
Я как загипнотизированный смотрел, как когти ловко вынимают из пачки сигарету, а потом зажигалка, лежавшая на столике, встала вертикально, колпачок откинулся, и будто кто-то невидимый нажал на колёсико.
Рука подержала сигарету в огоньке, а потом скрылась за ширмой. Раздался шумный свистящий вдох и голос глубокого старика, дребезжащий и подхрипывающий продолжил
«Могу сообщить, милейший майор, что проблема не решена вами до конца. Всё дело в том, что гость был не один. Его,хе-хе, дебош в больнице – был всего-навсего отвлекающим манёвром. А в целом, гостей было трое».
Галямов шумно выдохнул.
«Как трое? Вы впервые об этом говорите. Двое других в том же доме? В городе?»
«Не спешите, - я вдруг понял, что у меня начало ломить виски, голосов из-за ширмы стало несколько, они заговорили и хором, и дополняя друг друга, и каждый звук начал отдаваться в голове болезненным ударом, - нам бы хотелось напомнить о деталях наших договорённостей. И об оплате, конечно. Нельзя же пользоваться кредитом бесконечно».
Лицо Галямова покраснело, он сжал кулаки, но сдержался. Я попытался успокоить дыхание, меня вдруг замутило, а по покачнувшемуся Абрамайтису я понял, что плохо себя почувствовал не только я.
«Я выполню все оговорённые условия», - проговорил наконец майор.
«Ну, мой дорогой, как только выполните, так мы и продолжим говорить», - голоса из-за ширмы снова рассмеялись вразнобой, а потом рука снова появилась, бросила сигарету прямо в воду на полу и полезла за новой.
«Кто вы такие?» - голос Мирославы раздался неожиданно. Галямов дёрнулся и уставился на неё, Абрамайтис и я шумно вздохнули и одновременно положили руки поверх оружия.
Рука застыла, а потом из-за ширмы проговорил один голос – молодой приятный баритон –
«А кто, собственно, спрашивает?»
«Остиарий ордена иезуитов Святой Инквизиции, падаль»
Мы попытались её остановить. Могу поклясться в этом перед лицом Трибунала, могу поклясться на Библии Ордена, но всё случилось слишком быстро.
Мирослава стряхнула руку Абрамайтиса, в два шага оказалась у ванной и отбросила ширму в сторону.
Галямов в этот момент заорал и бросился на нас. Юрас получил от него убар в челюсть, сваливший его на пол, а я подсечку.
Падая навзничь, я успел увидеть… что-то вроде… распухшей массы плоти, рук было четыре… или десять, нечистый его знает – они оплели Мирославу с ног до головы и в секунду утащили в черноту воды.
Грязно матерясь, Абрамайтис вскочил, оттолкнул Галямова и бросился к ванне. Глянул в воду и застыл.
Я, наставив оружие на Галямова, стоявшего неподвижно, осторожно приблизился.
Там не было дна. Вода казалась чёрной, потому что внутри этой проклятой ванны была бездна. Просто дьявольская бездна, из глубины которой я слышал удаляющийся крик Мирославы, будто усиленный эхом, а потом эта чернота будто начала светиться снизу, я начал различать какие-то тени, и хор голосов сначала тихо, а потом всё громче и громче заговорил у меня в голове.
Очнулись мы, когда майор оттащил нас от края буквально за шивороты.
Яростно шипя, он толкал нас к выходу
«Вы все там, в своём святом амавес ордене идиоты? Я же просил…»
Мы мотали головами, Абрамайтис что-то мычал, а за нашими спинами начал нарастать звук льющейся воды.
«Нельзя с ними заговаривать, - продолжал шипеть Галямов, - нельзя просто так называть им свои имена», - а потом заорал: «Не вздумать оборачиваться!» и: «Спасибо, мы уже уходим!».
Плеск усилился, мы увидели, как вода начала подниматься на полу и, не сговариваясь, перешли на бег.
Признаюсь, я начал бояться, что дверь не откроется… или просто исчезнет.
Мы выбежали в комнату, майор захлопнул дверь, потом уставился вперед и побледнел.
Старуха выбралась из кресла и теперь стояла, загораживая дверь с витражами. Теперь я мог её рассмотреть хорошо – миниатюрная, хрупкая старая женщина, с густой копной волос в высокой причёске, симпатичное платье в крупные цветы… и две пары растопыренных паучьих лапы, вытягивающихся из-за спины.
«Вот же негодники», - проговорила она, закатывая глаза, обнажая пожелтевшие белки, - а говорил, что приличные посетители будут.
«Тихо, - прошептал Галямов, - замереть. Молчать».
Медленно он вышел вперед, доставая из кармана точно такой же свёрток, как тот, что бросил чёрную воду.
Старуха шумно втянула носом и осклабилась – мы увидели впечатляющий ряд острых зубов, отливающий металлом.
«Эбишечка, возьми мяска вот, отпусти нас», - Галямов помотал рукой и бросил свёрток в сторону окна.
Старуха клацнула зубами, лапы паука зашевелились и, прямо по стене, она метнулась в сторону свёртка.
Нам уже ничего не нужно было объяснять. Мы выскочили в коридор, но Галямов бросился не к входной двери, он постучал в ту, из-за которой выглядывал кто-то… я на тот момент и не помнил уже кто именно. Моё состояние было похоже на опьянение, Абрамайтис потом сказал, что у него вообще всё двоилось и шёл он буквально наощупь.
Дверь открылась, и мы вошли в совсем крохотную комнатушку, почти полностью занятую кроватью и большим столом со стоящим на нём древним компьютерным монитором, широким…я такие видел в девяностные как раз.
Мальчишка, лет четырнадцати, лохматый, худой как жердь закрыл за нами дверь на замок и сердито спросил у майора
«Нельзя было по правилам? Ты им вообще ничего не объяснял?»
Галямов пожал плечами
«Можно мы уйдём? Выпусти нас через балкон».
Мальчик нахмурился, посмотрел на нас испытующе
«А твои… дружки не тронутся окончательно? Вот этот ещё ладно, а прибалт, кажется, готов»
Но потом пролез мимо нас, отодвинул чёрную портьеру, открыв окно и высокую балконную дверь.
«Ладно, идите, только с котами, будьте уж так любезны, не ссорьтесь. Если вы ещё и Котовника раздраконите – точно ног не унесёте».
Галямов кивнул, распахнул балконную дверь и поманил нас.
«Котовник?» – обалдело шепнул я.
«Тихо», - Галямов взял Юраса за руку и потащил за собой.
Балкон был узким, но длинным, с каменным парапетом, наверное, когда-то украшенном лепниной.
«Вон туда, в следующую дверь. Так мы выйдем в соседний подъезд».
Галямов вёл Абрамайтиса за собой, я шёл следом. И… всё сошлось. Внизу не было города. Точнее он был, но совершенно другой.
Мы были на балконе не третьего этажа. Я глянул вниз – треугольная площадь была на месте, но она была внизу метрах так … в сорока-может больше. В её центре высилось огромное дерево, изумрудно-зелёное. Там вообще было тепло – я моментально взмок. А дома, которые я успел разглядеть. Мне почему-то вспомнился Будапешт – с его безумной эклектикой – шпили, крыши со статуями, какие-то портики, всё утопает в зелени, и огоньки, мечущиеся в кронах деревьев. И всё это было залито светом такого пурпурного оттенка, который бывает только в момент прекрасного летнего заката.
«Да, что ж такое, - майор бесцеремонно схватил меня и утащил по балкону, - дичь, просто какая-то темнота. Тьма египетская».
Меня втолкнули в комнату и в нос зачесалось – пахло животными. Неудивительно – мы оказались в комнате, заставленной мебелью – диванами, стеллажами вдоль стен, какими-то пуфами и ещё гуще, заставленной кошками. Они были буквально везде – куда бы я не смотрел – везде натыкался на внимательный и высокомерный кошачий взгляд.
Тут Галямов сделал совсем нелепую вещь – он кивнул головой и сказал очень спокойно максимально вежливо
«Прошу прощения за вторжение. У нас возникло непонимание с Оракулом, и нам нужно пройти через ваш подъезд».
«Ничего-ничего» - отозвался голос из угла.
Я только тогда заметил мужчину средних лет, сидящего на стуле за столом. Две кошки сидело на его коленях, одна разлеглась на плечах, в одной руке он держал книгу, а второй гладил огромнейшего серого кота, занимавшего чуть не весь стол.
«С ними часто сложно», - продолжил мужчина, уставившись на меня. Мне показалось, что все коты в комнате разом сделали то же самое, повторив его движение.
Его глаза были точь-в-точь кошачьими, с вертикальными узкими зрачками.
«Но, с другой стороны, они отходчивы. В следующий раз и не вспомнят».
Галямов вежливо кивнул. Огромный кот встал, потянулся и спрыгнул на пол, пойдя к двери.
Майор кивнул мне, и мы вышли за котом в прихожую, так же облепленную кошками всех мастей и размеров.
Кот уселся, обернувшись хвостом, явно преграждая нам дорогу на кухню и уставился на входную дверь.
Клянусь, я выдохнул с облегчением, когда мы, наконец, выбрались в подъезд, и дверь за нами захлопнулась.
«Быстро. Не останавливаясь, вниз», - прошептал майор.
Спустились мы без происшествий, и уже внизу нас встречали оперативники Вереса. Абрамайтис упал, обмякнув, и его унесли, а мы стояли с Галямовым и не могли отдышаться. Всё произошедшее вертелось в моей голове вспышками, безумной кавалькадой.
«Этот дом – целиком переход? Как так получилось?»
Галямов долго смотрел на меня, думая, видимо, отвечать или нет
«Его построил ещё до Войны один талантливый, но совершенно безумный архитектор. Он был неместным, но, оказавшись в городе, быстро прочувствовал местную… эстетику».
«Где сейчас Мирослава?».
«Забудьте, - ответ был мгновенным приговором, - вода – это переход ещё глубже. Я надеюсь, что она мертва».
«Кто это был?»
«Он… или они, сам себя называет Оракул. Его Карман Реальности, как я думаю, соединяется с городским водопроводом. И, наверное, канализацией. Трубы – они же везде. И поэтому он – безграничный источник информации. Относительно лояльный к людям в силу своего безграничного любопытства. Только не любит, когда на него смотрят. Или ведут себя вызывающе, - майор начал повышать голос, - вы просто дилетанты, не смотря на весь ваш апломб».
Я не мог возразить. У меня снова затряслись внутренности, подкатила тошнота, а Галямов вдруг успокоился
«Не знаю, как вы будете объяснятся со своим начальством, но своему я доложу всё в полной мере. Всё, идите в машину, заботьтесь о своём товарище. Я пошёл».
В ответ на мой немой вопрос Галямов скривился
«Договариваться о новой встрече с Оракулом. Вы же слышали, что он сказал».
В этот момент дверь подъезда, в который мы входили отворилась. Мальчик, который выпустил нас на балкон, одетый в огромную дутую куртку, очень сердито сверкая глазом из-под падающих на лицо волос подошёл, вручил Галямову мятый сырой конверт и так же молча ушёл вдоль дома.
Галямов вскрыл, извлёк сложенный лист серой бумаги, вчитался, а потом, покраснев от гнева заорал на меня: «Вон отсюда! Я же сказал! Бегом в машину! Увести его!».
Кто-то из оперативников взял меня за локоть и поволок прочь. Майор развернулся и направился в подъезд этого проклятого дома.