Пятьдесят первый

Я видел луч света.

Он захватил всё моё внимание. Я не заметил как проснулся, как уставился на него, разделявшего потолок на «до» и «после». Одна часть была в тени, иссиня-серая и невзрачная, вторая же сияла золотом. Но они обе были одинаково белые. Разница — в восприятии. Для художника это всегда должны быть два разных цвета, должны быть прикованы железом к двум точкам спектра, к двум краскам. Для маляра же это обязан быть один тон, в любую погоду, при любом свете.

Проходя в ванну, я почувствовал себя неуютно. Завершил утренний моцион и проверил телефон — у меня в календаре не было ни одной запланированной встречи или события на много дней вперёд. Это нормально? Почему-то я не смог вспомнить.

Налил себе кофе. Вернулся, чтобы заправить постель. Луч света сместился на стену. Он выхватил пустое место, как раз между двумя картинами без имени, которые я когда-то давно писал для себя.

Слева: акварельный натюрморт с облезшей шкуркой паука, опутанным пыльной паутиной красным дипломом и оранжевым лотерейным билетом на драпировке шарового цвета. Билет заполнен: никакого приза не полагается. Сожаления. Может быть слабая надежда человека, что смог смириться? Мой личный vanitas.

Справа: написанный маслом камерный пейзаж. Вид изнутри какого-то японского дома (их называли «минка») в залитый солнцем летний дворик. Солнечный свет расплывался небрежно, в дымке, как старое воспоминание. Наверное, это должен быть семейный портрет: девушка, дети, может быть даже кот или два. Но никого нет. Поэтому масло: всегда можно положить их сверху новым слоем, когда… Когда пойму кто же там должен быть.

И луч стоит прямо между. Может быть это брошенный вызов? Или указывающий перст? На ощупь стена была тёплой и еле заметно вибрировала. Я взял первую попавшуюся кисть и баночку с тушью. Если честно, есть только одно, что может подойти.

Нарисовал дверь. В полный рост.

Подождал пока тушь подсохнет, и, конечно же, она не открылась. Это был лишь рисунок, в конце концов.

*****

— Ты понимаешь, что это лишь рисунки? Картинки?

— Да, отец.

На долгое мгновение повисла тишина. Приближался вечер и квартира моих родителей была окутана мрачной серостью.

— Насрать. Делай что хочешь, это твоя жизнь.

Дом провожал меня грустью. Я знал, что скорее всего не вернусь никогда, хоть меня и не выгоняли. Слишком уж я отличался от отца и матери. Мои стремления должны были давать мне почву под ногами, а картины — это про что угодно, но только не про прочный жизненный фундамент. Они не были плохими родителями, совсем нет. Потом мне бесчисленное количество раз звонила мать. Всегда интересовалась как я живу, не нужна ли мне помощь. Меня поздравил с окончанием университета отец. Даже если мой диплом ничего не стоил в его глазах.

Он и в моих ничего не стоил. Подставка под кофе. Но красный диплом это мерило не только достижений, но и усилий. А именно усилия стоит поощрять.

Собирал вещи я долго, хотя и хотел докупить остальное уже в общежитии. Обнявшись на прощание и посидев на дорожку, я вышел из дома. Во дворе меня встретил тот же самый, суровый, квадратно-гнездовой оксюморон. Результат борьбы неумолимой силы и абсолютно неподвижного объекта. Очень приземлённая метафора, наверное, на всё сразу.

Одна часть жильцов хотела бы иметь игровую площадку, чтобы ходить туда с детьми. Другая часть хотела бы погреба для своих нескончаемых запасов солений и прочего выхлопа с огородов. Никто договорится так и не смог. Поэтому сделали одновременно и то, и другое, а сверху покрасили «во что-нибудь красивенькое». По итогу игровой площадки как таковой не было: разрозненно натыкали туда-сюда комплексы «для галочки». А входы в погреб и кирпичная вентиляция выглядели как лысый двухметровый сержант воздушно-десантных войск, напудренный и затянутый в платьице.

Ведь игровая площадка — это всего лишь игровая площадка, а вот засоленные огурчики конечно же…

Солнце садилось и вышло из-за угла дома. Двор утонул в алом цвете. Пока я собирался, летний вечер начал плавно переходить в сумерки. Там, на одном из уходящих в землю коридоров, какой-то смельчак нарисовал полуоткрытую дверь с надписью «МЕЧТА». А затем, какой-то ещё более смелый (но всё же достаточно приличный) панк красным маркером заковал эту дверь в пудовую цепь на семь замков. В свете заката цепь и замки сияли, будто раскалённое железо. Протяни руку — и она сгорит.

Надо поспешить на вокзал. В ту дверь мне входа нет.

*****

Как и нет выхода.

Ночь. Столбы пыли и газа застыли в воздухе, будто зависшая в паутине шкурка паука. Кажется что вот-вот — и колыхнётся.

Не слышно ни единого звука, но даже сейчас я могу представить визг тормозов. Водитель испуган и начинает что-то орать. Это всё равно даже и близко не сравнить с той тирадой, что изрыгает в кабине дальнобойщик. «Газель», в которой мои картины едут на выставку, вморожена в воздух на самом начале своего кульбита. Её фары выхватывают бок фуры из чёрного небытия. Так же, как и комья подтаявшего снега, который разлетается с кузова.

Отсюда не будет выхода.

— У тебя сегодня день рождения. — Говорит Она.

— Ага.

— Я хочу предложить тебе…

— Уже второй раз одно и то же. Вы уже предлагали, и мой ответ всё ещё «нет».

Избегаю взгляда на своего собеседника в кресле напротив. Вижу самого себя на пассажирском сидении «газели». За десятки визитов сюда я так и не понял, почему я закрыл глаза? Утыкаюсь лбом в столик, за которым мы сидим. Он металлический. Холодный. Стоит гробовая тишина.

— Рано или поздно, все должны двигаться дальше.

Молчание тянется нестерпимо долго. Как и в тот раз. Слышу только своё дыхание. А нужно ли мне дышать? Моей визави — точно нет.

— Могли бы хотя бы принести подарок.

— Что? — Она спрашивает абсолютно плоским, безэмоциональным тоном. Меня пробирает до костей, как в сорокаградусный мороз.

— Когда люди приходят на день рождения к другому человеку, то считается необходимым принести подарок. Вы снова приходите без подарка. Это немного…

Я силой проглатываю слово «невежливо». Проходит два вдоха.

— Что бы ты хотел?

Жить? Хотя бы один день? Может быть увидеть близких? Может быть что-нибудь кому-нибудь сказать? Ну уж нет. Слишком мало. Слишком поздно. Ни за что, никогда, ни за какие коврижки. Нет.

— Я хочу краску. Хотя бы одну. Банку краски.

Она смотрит на столик между нами, где внезапно появился предмет.

— С днём рождения.

С опаской откупориваю крышку. И вижу там залитый солнцем летний дворик. Летний дворик того самого японского домика «минка», где на веранде сидят моя мать и мой отец. И два кота.

Я окунаю пальцы в банку, и их цвет остаётся тем же. Меняется лишь восприятие: бескровные белые пальцы мертвеца теперь выглядят пальцами отдыхавшего на море, что строил песчаный замок на берегу. Отряхнул руку — и где упали капли, склизкое полотно ночной трассы меняется мокрым асфальтом после тёплого дождя.

Я судорожно падаю на колени и начинаю рисовать прямо на асфальте, пальцами.

Есть только одно, что может подойти.

*****

Во время полудня, когда идут дожди, бывает так, что лучи солнечного света отражаются от луж и танцуют на потолке. Они рябят, сходятся друг с другом и расходятся. Это нельзя запечатлеть на картине, можно лишь увидеть.

Медсестра, что моет мою руку, не замечает их. Она сосредоточена на работе. Наверное, такое здесь происходит каждый день.

Мокрая тряпка с хлюпом падает на пол. Девушка своими огромными испуганными глазами уставилась на то, как я смотрю на неё. Она выбегает из палаты так быстро, что чуть не опрокидывает ведро с водой.

Сквозняк из открытой двери пахнет влажным весенним воздухом.