<<Пятая печать>> Золтана Фабри (1976)

Венгрия, 1944 год. У власти — пронацистский режим Салаши, в стране свирепствует тайная полиция. Но четверо старых друзей втихую собираются по ночам в кабаке: Часовщик Дюрица, Столяр Ковач, Книготорговец Кираи, Трактирщик Бела. Тихие противники фашистского режима, они пьют и обсуждают самые разные темы, радуясь тому, что им в такие времена хотя бы удаётся сохранять чистую совесть. Периодически от беседы их отвлекают доносящиеся из-за двери окрики «Стой!» и автоматные очереди или воздушная тревога.

«Мы люди маленькие, в учебники истории не попадем. Зато мы и чисты как стеклышко, может быть, нам это и зачтется когда-нибудь», - говорит трактирщик. «Пусть мы птицы не такого высокого полета, но от нас и зла никакого», - соглашается с ним Кираи. О «чистой спокойной совести» говорит и столяр Ковач. Лишь философски и как будто мизантропически настроенный часовщик Дюрица ехидничает по поводу таких заявлений.

Однажды в их квартет попадает нежданный гость — получивший увечье на фронте фотограф Кесеи, пафосно называющий себя мастером художественной фотографии, человеком искусства. Начавшись с обсуждения рецептов приготовления грудинки, разговор мужчин в этот вечер сворачивает на философскую и очень острую тему. Дюрица спрашивает тихого и робкого Ковача: если ты умрёшь через 5 минут, но потом воскреснешь, кем ты выберешь быть — Томацеусом Котатики или Дюдю?

...и рассказывает Дюрица такую притчу. На некотором острове живёт господин по имени Томацеус Котатики. Он полновластный хозяин острова, и у него есть раб по имени Дюдю. Господин постоянно издевается над рабом. Он отрезает ему язык (считая, что так лишит его хороших воспоминаний), отбирает у него 11-летнюю дочь, а затем маленького сына — и отдаёт их в сексуальное рабство. Жене Дюдю отрезают ухо за мелкую провинность. А самому Дюдю после выкалывают глаза за то, что наступил на хвост хозяйской кошке. Печаль Дюдю безмерна, но он утешает себя такой теорией. Каждый вечер перед сном он говорит себе: «Я жалкий невольник, меня можно унизить, измучить, выколоть мне глаза, и можно вместе со мной погубить всё моё семейство. Но ведь я всего лишь жертва, злодейства совершаю не я. Их совершают надо мной. Моя совесть чиста — и это самое главное». Так говорит он себе, и что самое удивительное — размышляя так, он действительно утешается. А Томацеус Котатики же убеждён, что он самый справедливый повелитель в мире. Он не осознаёт, что творит ужасные вещи. Он ест и спит спокойно, угрызений совести не ведает и не считает себя виновным.

У вас есть 5 минут. Кем вы выберете быть?

Ковача очень будоражит этот вопрос, и найти ответ так быстро у него не получается. Он неоднократно уточняет, действительно ли Томацеус не ведает, что творит. Бела и Кираи уверяют Ковача, что Дюрица просто такой человек и не надо эти его приколы воспринимать всерьёз. Мужчины выпивают по последней и собираются расходиться. Однако фотограф Кесеи говорит, что у него есть ответ на вопрос: хороший человек должен выбрать Дюдю. Это единственный правильный вариант. Но его собеседники не принимают такой ответ всерьёз. Кесеи считает, что его обвинили во лжи. Он с жаром пытается убедить собеседников в своей правоте. Трактирщик Бела гасит начинающийся конфликт, и фотограф, попрощавшись, уходит.

Ночь друзья проводят по-разному, но всех так или иначе занимает заданная Дюрицей задача. Бела подводит бухгалтерские отчёты и обсуждает с женой, что «хочешь жить — умей вертеться», поэтому надо и «подмазать» нынешним властям, и помочь деньгами вдове коммуниста (если вдруг придут русские). И никаким уж безропотным Дюдю он быть не собирается. Ковач никак не может уснуть: он мучается и обсуждает с женой, что вроде бы как честный человек должен выбрать Дюдю, но не может этого сделать. Кираи идёт к любовнице и безудержно пьёт. Под утро он, в стельку пьяный, бредёт домой и тоже вещает пустым улицам, что не выберет какого-то там Дюдю.

Дюрица же приходит домой — а в доме его живут несколько детей-сирот, чьих родителей арестовали или расстреляли.

На следующий вечер друзья снова собираются в трактире. Но вскоре в заведение приходят сотрудники тайной полиции и всех четверых арестовывают.

В застенках им встречается некий аналог Дьявола — «Человек в штатском». Он объясняет излишне ретивому в избиении задержанных молодому полицаю, в чём должна быть суть его работы. Активное сопротивление, говорит он, это пустяки: их легко отыскать и казнить. Но гораздо больше тех, кто тихо ненавидит режим. Таких людей не нужно казнить, нужно разрушать их душу — поселить в них страх и презрение к самим себе. И он даёт молодому коллеге мастер-класс.

Дюрицу, Ковача, Кираи и Белу выводят из камеры и приводят в помещение, в центре которого подвешен избитый, окровавленный человек («Иисус»).

«Дьявол» предлагает задержанным отличную сделку. Этот человек, говорит он, обречён на смерть. Его уже ничто не спасёт. А вы спастись можете, если докажете, что вы честные граждане. Достаточно всего лишь дважды ударить этого человека по лицу — и вас тут же отпустят домой. Если вы этого не сделаете — вас расстреляют.

Единственное, чем могли гордиться эти люди, — их чистая совесть. «Маленький человек», который просто старается не отсвечивать и жить при той власти, какая есть. И вот им нужно сделать этот выбор: готовы ли они отказаться от своей чистой совести? Запятнать её ради сохранения жизни?

Ох как не прост этот выбор. Но каждый его делает. 

Ковач, этот робкий человек, подходит к Иисусу, заносит руку для удара, но... не решается и впадает в истерику. Его уводят. Его расстреляют.

Суровый и практичный Бела, который собирался выживать хоть при нацистах, хоть при коммунистах, колеблется, но в итоге называет Человека в штатском Сатаной и идёт на него. Получает несколько выстрелов в упор.

И лишь философ Дюрица наконец решается обрести свободу. Он подходит к Иисусу и намеревается его ударить. Но его пытается остановить Кираи — этот развратник, который по ночам ходит к любовнице и пьёт до свинского состояния. Его бьют по голове и уносят. Его тоже расстреляют.

Дюрица дважды бьёт Иисуса по лицу. Человек в штатском сразу же, как и обещал, отпускает его на свободу.

Дюрица, шатаясь, идёт по пустым лицам Будапешта. Начинается бомбардировка. Рушатся здания. Он идёт домой. 

Чёрный экран без титров, на фоне звучит мелодия, которая рефреном проходит через весь фильм.

...

В великом кино нет ни одного лишнего кадра. С чего начинается «Пятая печать»? С карты Будапешта, а затем - с детального рассмотрения фонографа, который стоит в трактире Белы и играет одну и ту же мелодию. Нам показывают отдельные молоточки; то, как эти молоточки соединяются в единый зацикленный механизм; как они - каждый в свою очередь - начинают выстукивать механическую мелодию. По своему настроению, гармонии это лёгкая музыка, которая могла бы играть на праздничных ярмарках. Но она звучит в тёмном кабаке, где прячутся во внутренней эмиграции люди, желающие обычной человеческой жизни. Эту музыку играет механизм - раз за разом воспроизводя сам себя, молоточки словно маршируют строем без единой надежды на творческую импровизацию. Когда эта мелодия звучит в финале на фоне чёрного экрана - это явно отсылка к «Нюрнбергскому процессу» (Стэнли Крамер, 1961), где так играли фашистские марши.

Посиделки друзей перемежаются кадрами с фрагментами триптиха Босха «Сады земных наслаждений» - аллегории и одновременно «перечня» человеческих грехов. О том, зачем именно эта загадочная картина представлена здесь, можно долго рассуждать, но я ограничусь лишь формальной стороной: это сразу (в экспозиции, ещё на уровне казалось бы камерной драмы) вводит нас в пространство христианской притчи. Конечно, об этом говорит и само название фильма, отсылающее к Апокалипсису. Но название не принадлежит напрямую ткани киноленты, оно внешне по отношению к ней. А картина Босха напрямую участвует в жизни одного из героев (Кираи) и таким образом погружает нас в притчевый контекст уже на уровне непосредственно нарратива.

Заодно мы видим в героях некоторые противоречия. Они говорят о «чистой совести», но трактирщик не впускает к себе человека, который ночью подбегает к двери и просит убежища от полицаев. Как бы чего не вышло... Это мимолётный эпизод, никто из друзей Белы не пытается его переубедить, все принимают правила игры. Этакая отсылка к Достоевскому: они ни холодны, ни горячи, только чуть теплы ещё. Не это ли самое худшее?

И когда друзья не верят Кесеи, что он выбрал бы стать Дюдю, я лично испытываю к увечному фотографу сострадание. В конце концов, он единственный из них, кто участвовал в войне, а не отсиживался в подвале, возможно, он имеет право на то, чтобы отстаивать такое мнение.

Но очень скоро становится ясно, что он не праведник, а фанатик (об этом опытный Бела догадался сразу, приструнив фотографа хлёсткой фразой). Однако (это интересный момент) мы не знаем точно, донёс ли он на четверых друзей. Но как минимум - собирался. Человек в штатском, Дьявол, говорит о некой «роли» фотографа в происходящем. Возможно, это тот случай, когда греховный помысел уже есть действие. По крайней мере в этой притчевой реальности.

Программный монолог Кесеи сомнений в его намерениях не оставляет: «Слепцы, какие слепцы, они боятся страдания, а я верю: только оно может спасти их, только кровь отмоет их от скверны, и просветленные будут стоять они среди избранных, когда загремит труба Страшного Суда. Я должен их спасти, и я буду свидетельствовать во имя их спасения, чтобы в Судный день быть среди избранных, в присутствии которых агнец Иоанна Богослова вскроет пятую печать. Пятую печать…».

Снимая Пятую печать, Иисус покажет Иоанну души убитых верующих. «И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне» (Мф. 10:28). Они выбирают физическую смерть, чтобы избежать смерти духовной.

А что выбирают четверо героев?

Как так получилось, что Ковач, Бела и Кираи, которые ещё недавно сошлись (пусть и по разным причинам) на том, что не готовы быть Дюдю, выбирающим перед лицом страданий чистую совесть, сделали именно такой выбор?

Как так получилось, что Дюрица - явно наиболее рефлексирующий среди них, к тому же занимающийся спасением детей, пошёл на сделку с Дьяволом?

Что ж, на мой взгляд, именно в них - детях - дело. Дюрица не случайно часовщик. Идея времени в его деятельности явно связана с идеей будущего. Спасая этих детей, он спасает в их лице всё человечество, которому предстоит восстанавливать мир, когда дьявольский морок спадёт. Одной из своих подопечных он так и говорит: у тебя ещё все впереди.

При этом ни у кого из его друзей детей нет (вроде бы не упоминается, не было ли их вообще или они погибли). Может быть, это слишком сильное допущение, но мне кажется, что в данном случае это принципиальный момент.

«Кто хочет душу свою спасти, тот погубит ее, а кто погубит ее Мене ради и Евангелия, тот спасет ее» (Мк. 8, 35–36). Что ж, я не спец в христианской экзегетике, но для меня это выглядит так: действительно спасти свою душу может тот, кто не печётся о её спасении.

Ковач, Бела и Кираи в их картине мира сделали (пусть каждый по-своему) героический выбор. Не подняли руку на Иисуса по приказу Сатаны, пожертвовали жизнью во имя чистой совести. Но, как бы жутко это ни звучало, это самый очевидный выбор для людей, у которых нет высшей цели. В этом случае таковой целью становится героическая смерть. И выбрать её видится единственно верным.

Но как быть тому, кто живёт ради других? Дюрица не может не понимать, что выбрав свободу, он обрекает себя на проблемы при любой власти (тут есть ещё момент, метафору которого я не свосем понял: почему-то Кираи считает, что в том, что Дюрица спасает детей, есть некий сексуальный подтекст; далее в том, как показано общение Дюрицы с подопечными, эта тема никак не развивается, но тогда единственная причина её появления - это дать намёк на возможные проблемы для Дюрицы в будущем при сохранении власти салашистов. Коммунисты же будут считать его коллаборационистом).

Гораздо проще в его случае было бы тоже выбрать смерть и «чистую совесть».

Но Дюрица делает выбор, которым преодолевает этику и переводит свою жизнь в религиозное измерение. Он становится Рыцарем веры. Этот термин в своей работе «Страх и трепет» использует датский философ Сёрен Кьеркегор. Первым Рыцарем веры стал, по Кьеркегору, Авраам, который был готов принести в жертву своего сына во исполнение Божьей воли. Такая сила веры выходит за рамки обычной этики, приближаясь к абсурду. Но только таким образом можно пройти испытание.

Согласно Кьеркегору, Рыцари веры противопоставлены «трагическим героям», который действуют в рамках этики, поэтому их деяния могут быть воспеты, могут остаться в истории. В то время как Рыцари веры вряд ли будут поняты и приняты обществом.

При этом Кьеркегор не считал, что Рыцарь веры отрекается от земного. Тот же Авраам верил не в то, что, выполнив волю Бога, обретёт счастье в ином мире. Он верил, что Господь воскресит его сына.

Так и Дюрица делает свой выбор, отринув эгоистическое во имя земной цели, которую ему предстоит выполнять в этом мире. В мире, где город разрушают бомбы, где полицаи «Скрещенных стрел» арестовывают и расстреливают людей, а если вместо них придут русские - вряд ли для него станет лучше.

Ну и да: план Сатаны таким образом провалился.

А вот немного исторического контекста и параллелей. В 1944 году регент Венгерского правительства Миклош Хорти заключил перемирие с СССР. Однако вскоре в Будапеште при участии Германии произошёл военный переворот, в ходе которого отрядом СС был похищен сын регента - Миклош Хорти-младший. Через несколько дней регент передал власть лидеру фашистской партии Ференцу Салаши.

И кстати, главного героя фильма зовут Миклош Дюрица.