Пять лет.

Их история началась с глупого спора. На перемене, в шумном школьном коридоре, Хёнджин бросил вскользь: 

— Спорим, я быстрее тебя добегу до столовой.

Феликс, который никогда не мог отказаться от вызова, рванул первым. Они неслись, расталкивая ошарашенных одноклассников, хохоча и задыхаясь, и врезались в стену у входа одновременно — плечом к плечу. Хёнджин, тяжело дыша, посмотрел на него — на раскрасневшиеся щёки, на веснушки, рассыпанные по носу, на прядь светлых волос, прилипшую ко лбу, — и вдруг, не думая, наклонился и поцеловал. Прямо там, посреди коридора, на глазах у всех. Феликс замер, сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он не оттолкнул. Он ответил. С этого момента их жизнь изменилась навсегда.

Им было шестнадцать и семнадцать. Первая любовь, первое признание, первые неуклюжие прикосновения. Они учились всему вместе: как держаться за руки, чтобы не было неловко, как целоваться, чтобы не стукаться носами, как говорить «я люблю тебя» и не краснеть. Школа пролетела незаметно, как один длинный счастливый день. Они сбегали с последних уроков, чтобы пойти в парк и валяться на траве, глядя в небо. Хёнджин рассказывал о своих мечтах — открыть своё дело, стать кем-то значимым, — и Феликс слушал, положив голову ему на грудь, и верил. Он всегда в него верил. На выпускном Хёнджин сказал: 

— Мы всегда будем вместе. Слышишь? Всегда. 

И Феликс кивнул. Он так хотел верить.

А потом начался университет — и они всё ещё были вместе. Совсем взрослые. Им завидовали: в школе — потому что «у них уже было», в универе — потому что «у них всё ещё было». Пять лет. Они жили в маленькой квартире на окраине, с скрипучим полом и окнами, которые выходили на парк. Феликс варил кофе по утрам, и Хёнджин всегда выползал на кухню сонный, обнимал его со спины и утыкался носом в шею, пока кофе не начинал убегать. Они готовились к экзаменам ночами, на одной кухне, кидались бумажками и засыпали прямо на учебниках, а утром будильник орал на двоих. На подоконнике стояло растение, которое они купили вместе — Феликс поливал, Хёнджин забывал, и оно выживало только чудом. У них была старая кружка с трещинкой, из которой пил только Хёнджин, и Феликс однажды пошутил, что если она разобьётся, то он уйдёт. По вечерам они просто лежали на диване, и Феликс утыкался Хёнджину в грудь, а тот гладил его по волосам. Ничего не говорили. Просто были. И это было лучше любых слов.

Они отмечали вместе все праздники, даже самые дурацкие. На Хэллоуин Феликс наряжался привидением, а Хёнджин — вампиром, и они ходили по квартире, пугая друг друга и хохоча до упаду. На Новый год пекли печенье, и Феликс всегда обжигал пальцы, а Хёнджин дул на них, чтобы не болело. Они ссорились из-за ерунды — кто не вынес мусор, кто забыл купить хлеб, — но мирились через пять минут, потому что не могли долго дуться. Хёнджин мог часами смотреть, как Феликс рисует, и потом вешать его рисунки на стену, даже если это были просто каракули. А Феликс мог слушать, как Хёнджин играет на гитаре, и засыпать под эти звуки, чувствуя себя в безопасности. Они были друг для друга домом.

Время шло. Они оба работали, параллельно учились и существовали в своём уединённом мире, в который влез какой-то смазливый паренёк. Просто появился из ниоткуда и забрал внимание на себя. Его звали Минхо. Новый коллега Хёнджина, младше, но амбициознее. С красивой улыбкой, лёгким характером и умением оказаться в нужное время в нужном месте. Хёнджин сначала просто общался с ним по работе. Потом — чаще. Потом — вне работы. Феликс стал чувствовать себя лишним в их с Хёнджином мире, который они строили долгие годы. Он видел, как этот паренёк занимает всё место, но надеялся, что это просто дружба. Потом Хван стал задерживаться на работе. Приходил, когда Феликс уже спал, уходил, когда тот ещё спал. Феликс думал, что у любимого просто много работы, что он старается ради их будущего. Но становилось только хуже.

Феликс пытался поговорить — Хёнджин обрывал, говоря, что устал. Феликс был рядом, но его отгоняли со словами, что хочется побыть в одиночестве. Феликс писал сообщения, что любит, что скучает, что всегда будет рядом и ждёт его дома, чтобы посмотреть фильм или просто полежать в объятиях, но каждое сообщение оставалось непрочитанным. Ликс готовил еду, придумывал сочетания, ставил две тарелки на стол и ждал. Ждал, ждал, съедал свою порцию, накрывал тарелку Хёнджина крышкой и уходил на диван, смотреть телевизор, где и отключался от усталости. Засыпал один. Просыпался один. И с каждым днём всё сильнее чувствовал, как между ними растёт стена — холодная, глухая, непреодолимая.

В тот вечер Хёнджин пришёл поздно. Позже обычного. И мрачнее, чем всегда. Феликс услышал, как повернулся ключ в замке, и сорвался с дивана — он ждал весь день, скучал, хотел просто обнять, уткнуться носом в шею, почувствовать, что всё ещё можно исправить. Он подбежал, обвил руками, прижался — и замер. От Хёнджина веяло холодом. Не уличным. Другим. Тем, который не проходит от чашки чая и тёплого пледа.

Хёнджин оттолкнул его. Не грубо. Но чётко. Достаточно, чтобы Феликс отшатнулся и посмотрел снизу вверх, не понимая, что происходит.

— Всё кончено.

Голос ровный. Без эмоций. Без сожаления. Феликс смотрел и ждал. Ждал, что сейчас Хёнджин скажет «я пошутил», «я устал», «прости». Но Хёнджин не шутил. Он смотрел прямо. И в этом взгляде не было ничего — ни тепла, ни вины. Только пустота.

— Я больше не люблю тебя. Мои чувства погасли. Я не знаю, когда это случилось и почему. Но их больше нет. И у меня есть другой. Собери вещи.

Феликс не сразу понял. Слова дошли как будто сквозь воду. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Только смотрел, и в его глазах медленно гас свет. Тот самый свет, который когда-то согревал Хёнджина даже в самые тёмные дни.

— Что? — прошептал он наконец.

Но Хёнджин уже не смотрел на него. Он снял куртку, повесил на крючок, разулся — как будто ничего не произошло. Как будто не только что разбил сердце человеку, с которым прожил пять лет.

— Собери вещи. Я не хочу, чтобы ты оставался здесь.

И Феликс понял. Всё. Сразу. Не было ни крика, ни слёз, ни битой посуды. Была только тишина. И в этой тишине он услышал, как что-то внутри треснуло. А потом — рассыпалось. Он не помнил, как ноги понесли его в спальню, как вытаскивал чемодан и кидал туда вещи, которые попадались под руку. Футболки, джинсы, зарядка, книга, которую так и не дочитал. Он не плакал. Не потому что не хотел. А потому что не мог. Слёзы как будто застряли внутри, и он просто двигался — быстро, механически. Не смотрел на Хёнджина, который стоял в дверях и молчал. Не смотрел на стены, которые они вместе красили. Не смотрел на кровать, в которой они спали пять лет. Просто складывал вещи. Одну за другой. Пока чемодан не закрылся.

А потом вышел в коридор. Надел куртку. Обулся. И остановился. На секунду. Всего на одну. Он ждал, что Хёнджин скажет что-то. Что угодно. «Прости». «Не уходи». «Я не это имел в виду». Но Хёнджин молчал. Он стоял и смотрел, как Феликс уходит. И в этом молчании было больше правды, чем во всех словах, которые он сказал за последний год. Феликс ушёл, и дверь закрылась так тихо, что никто бы не подумал, что в этот момент рушится целая жизнь.

Он переехал в старую мамину квартиру — маленькую, тёмную, с низкими потолками и запахом старой мебели. Но Феликсу было всё равно. Ему было всё равно на всё. Первую неделю он просто лежал на кровати и смотрел в потолок. Не ел, не пил, не отвечал на звонки. Телефон разрывался от сообщений, но он не читал их. В голове, словно заезженная пластинка, крутились одни и те же слова: «Я больше не люблю тебя». Он повторял их снова и снова, и каждый раз они резали изнутри, словно тупой нож. Он не понимал, как можно было прожить пять лет вместе и просто взять и разлюбить. Не понимал, что сделал не так. Не понимал, почему Хёнджин выбрал кого-то другого. Прокручивал в голове каждый день, каждый разговор, каждый взгляд, пытаясь найти момент, когда всё пошло не так. Но не находил. И от этого было ещё больнее.

На вторую неделю он заставил себя встать. Подошёл к окну, открыл шторы. Серый свет залил комнату, и Феликс поморщился, как от удара. Он отвык от света. Отвык от мира. Но знал, что должен что-то сделать. Должен попробовать жить дальше. Оделся в первую попавшуюся одежду и вышел на улицу. Впервые за две недели. Воздух был холодным и влажным, и Феликс вдохнул его полной грудью, чувствуя, как лёгкие горят от непривычки. Пошёл по улице, не разбирая дороги, просто чтобы двигаться, чтобы не сойти с ума в четырёх стенах. Дошёл до парка, того самого, который когда-то был виден из их с Хёнджином окна. Сел на скамейку и закрыл глаза. Он не знал, сколько просидел так. Может, час. Может, два. Просто слушал шум листвы и пытался дышать. А потом открыл глаза. И увидел их.

Хёнджин шёл по аллее. Рядом с ним шёл Минхо. Они смеялись. Хёнджин что-то говорил, а Минхо запрокидывал голову и хохотал, и его смех эхом разносился по парку. Хёнджин смотрел на него с той самой улыбкой, которую Феликс когда-то считал своей. Той самой, которую видел каждое утро, когда варил кофе. Той самой, которую так любил. Хёнджин был счастлив. По-настоящему счастлив. Без него. С кем-то другим. Минхо взял Хёнджина за руку, и тот не отстранился. Переплёл их пальцы и притянул Минхо ближе, и они пошли дальше, плечом к плечу, как когда-то шли они с Феликсом. Феликс смотрел им вслед, и что-то внутри окончательно сломалось. Он не заплакал. Не закричал. Не побежал за ними. Просто сидел и смотрел, пока они не скрылись за поворотом. А потом встал и пошёл домой. Медленно. Механически.

Он вернулся в квартиру, закрыл за собой дверь и больше никогда не выходил на улицу. Зашторил окна, отключил телефон, перестал отвечать на стуки в дверь. Просто сидел в темноте и ждал. Чего? Он и сам не знал. Может, смерти. Может, чуда. Но чудес не бывает. Он это знал. Дни слились в один бесконечный серый ком. Он не ел. Не пил. Только иногда, когда силы совсем покидали, заставлял себя выпить стакан воды. Исхудал. Лицо осунулось, скулы заострились, под глазами залегли глубокие чёрные тени. Он стал похож на призрака. На тень самого себя. Смотрел в потолок и думал. О Хёнджине. О его улыбке. О его руках. О его губах. О том, как он говорил «я люблю тебя». О том, как он говорил «всё кончено». Думал о том, что мог бы сделать иначе. Что мог бы сказать. Что мог бы не отпускать. Но было поздно. Слишком поздно.

Он взял дневник — старую тетрадь, которую когда-то купил, чтобы записывать мысли. Открыл на чистой странице, взял ручку. Рука дрожала.

«Я не знаю, зачем я это пишу. Наверное, чтобы не сойти с ума. Или чтобы оставить хоть какой-то след. Хёнджин, если ты когда-нибудь это прочитаешь... я не злюсь на тебя. Правда. Я пытался. Я пытался ненавидеть тебя. Но не могу. Я всё ещё люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что это разрывает меня изнутри. Я помню каждый наш день. Каждое утро. Каждый вечер. Я помню, как ты обнимал меня со спины, пока я варил кофе. Я помню, как ты засыпал на учебниках, и я укрывал тебя пледом. Я помню, как ты гладил меня по волосам, когда я утыкался тебе в грудь. Я помню всё. И я не знаю, как это забыть. Я не знаю, как жить дальше. Я не знаю, зачем жить дальше. Ты был моим миром. Ты был всем. А теперь тебя нет. И меня нет. Я просто пустая оболочка, которая ходит и дышит по инерции. Я устал. Я так устал. Я не хочу больше чувствовать эту боль. Я не хочу больше просыпаться и понимать, что тебя нет рядом. Я не хочу больше ждать тебя. Я просто хочу покоя. Я хочу, чтобы всё это закончилось. Прости меня. За то, что я не смог. За то, что я слабый. За то, что я не смог тебя удержать. Я люблю тебя. Я всегда буду тебя любить. Твой Ликси».

Он писал и плакал. Слёзы капали на бумагу, размывая чернила. Писал, пока не закончились слова. Потом отложил ручку и посмотрел на банку с таблетками, которую заказал через онлайн-аптеку. Маленькая, белая, безобидная на вид. Он взял её в руки. Открыл крышку. Таблетки были маленькие, круглые, белые. Он высыпал их на ладонь. Их было много. Очень много. Смотрел на них и думал о том, что будет после. Будет ли там что-то? Будет ли там боль? Или будет тишина? Он надеялся на тишину. Он так устал от шума в своей голове. Начал глотать таблетки. Одну за другой. Не разжёвывая. Просто глотая. Они были горькие. Но ему было всё равно. Глотал и глотал, пока ладонь не опустела, а голова не начала кружиться. Лёг на кровать, накрылся простынкой, свернулся клубочком и закрыл глаза. Боль отступала. Медленно, но верно. Тело становилось лёгким, почти невесомым. Он думал о Хёнджине. О его улыбке. О его глазах. О его руках. И он улыбнулся. Впервые за долгое время. Улыбнулся, потому что знал, что скоро боль закончится. И он заснул. Тихо. Без криков. Без слёз. Просто заснул.

А Хёнджин жил дальше. С Минхо. В новой квартире, которую они сняли вместе. Минхо был ярким, весёлым, лёгким. Он не замечал, когда Хёнджин замолкал посреди разговора и смотрел в стену. Не замечал, что тот больше не смеётся над шутками. Не замечал, что по ночам Хёнджин лежит без сна и смотрит в потолок. Минхо думал, что всё хорошо. Думал, что они счастливы. А Хёнджин каждый день просыпался и смотрел на пустое место рядом с собой. Он привык, что там был Феликс. Что там было тепло. Что там было тихое дыхание и светлые волосы на подушке. Теперь там был Минхо. Другой. Минхо спал громко. Занимал всё одеяло. Не варил кофе по утрам. Не утыкался носом в шею. Не был Феликсом. И Хёнджин, глядя на него, чувствовал только пустоту. Ту самую, которую сам создал. Ту самую, которую заслужил.

Он пытался убедить себя, что так лучше. Что поступил правильно. Что Феликс найдёт кого-то другого. Кого-то лучше. Кто-то будет варить ему кофе. Ждать с работы. Укрывать пледом, когда он заснёт на учебниках. Гладить по волосам. Любить так, как он, Хёнджин, разучился. Пытался убедить себя, что не думает о нём. Но думал. Каждую минуту. Каждый час. Каждый день. О том, как Феликс улыбался. Как смеялся. Как смотрел на него своими тёплыми карими глазами. Как говорил «я люблю тебя». Думал о том, что натворил. О том, что потерял. И не знал, что с этим делать. Не знал, как жить с этим грузом. Просто жил. Механически. Как робот. Как пустая оболочка. Как человек, который давно перестал чувствовать.

Однажды вечером, когда Минхо ушёл на встречу с друзьями, Хёнджин остался один. Сидел на диване и смотрел в выключенный телевизор. В голове, словно заезженная пластинка, крутилась одна и та же фраза: «Что я наделал». Он взял телефон. Открыл контакты. Нашёл номер Феликса. Смотрел на него долго. Очень долго. Палец завис над кнопкой вызова. Хотел позвонить. Хотел услышать его голос. Хотел сказать, что ошибся. Что был идиотом. Что любит его. Что всегда любил. Но не позвонил. Не мог. Гордость. Страх. Что-то ещё. Убрал телефон и снова уставился в стену. Он не знал, что в этот самый момент, в другой части города, в маленькой тёмной квартире, Феликс глотал таблетки, чтобы больше никогда не чувствовать эту боль. Он не знал. Не мог знать. Просто сидел и смотрел в стену. И ждал. Чего? Он и сам не знал.

Хёнджин узнал обо всём через неделю. Позвонила мать Феликса — женщина, которую он видел всего пару раз в жизни. Голос дрожал, срывался, путался в словах. Она сказала, что Феликс не выходит на связь уже третью неделю. Что она звонила, писала, стучала в дверь, но ответа нет. Ни звука, ни шороха, ни шагов. Тишина. У неё есть ключи, но она сама не может поехать — ноги не идут, сердце не выдерживает. И она попросила. Просто проверить. На всякий случай. Хёнджин слушал и чувствовал, как что-то холодное, липкое заползает под кожу, обвивает горло, сжимает грудь. Не хотел ехать. Не хотел видеть Феликса. Не хотел снова окунаться в это. Но что-то в голосе женщины заставило согласиться. Он взял адрес. Взял ключ. И поехал.

Дорога до того района на окраине заняла почти час. Хёнджин ехал молча, глядя на проплывающие серые улицы, на людей, спешащих по делам, на машины. Не думал ни о чём. Просто ехал. Внутри была пустота. Холодная, звенящая, привычная. Он давно научился не чувствовать. Убедил себя, что так проще. Так легче жить. Когда поднялся по лестнице и остановился перед дверью, руки дрожали. Он не понимал почему. Вставил ключ в замок. Повернул. Дверь открылась с тихим скрипом, и из квартиры пахнуло холодом, сыростью и чем-то ещё. Чем-то тяжёлым, сладковатым, тошнотворным, от чего желудок сжался в тугой комок. Хёнджин поморщился. Сделал шаг внутрь.

— Феликс? — позвал он, и голос эхом разнёсся по тёмному пустому коридору. Ответа не было. Только тишина. Глубокая, звенящая, давящая на уши. Он прошёл дальше. В комнату. И остановился. На столе лежал лист бумаги. Рядом валялась пустая банка из-под таблеток. На кровати, у стены, под тонкой простынкой, угадывались очертания человеческого тела. Хёнджин замер. Сердце забилось где-то в горле. Сделал шаг. Потом ещё один. Потом ещё. Подошёл к кровати и, затаив дыхание, потянул за край простынки. И замер.

Перед ним лежал не его Феликс. Перед ним лежал скелет, обтянутый кожей. Кожа бледная, почти белая, восковая, натянутая на кости, как пергамент. Веснушки, те самые, которые Хёнджин так любил целовать, поблёкли, стали тусклыми, едва заметными. Губы, когда-то мягкие и розовые, потрескались, запеклись, посинели. А щёки... те самые щёки, которые Хёнджин обожал сжимать в ладонях, которые целовал каждое утро... они пропали. Впали в череп. Остались только острые, выступающие кости скул. Руки и ноги тонкие, как соломинки. Ключицы выступали так, что, казалось, о них можно порезаться.

Хёнджин смотрел и не мог поверить. Это не Феликс. Не мог быть Феликс. Его Феликс был тёплым. Улыбался. Варил кофе по утрам. А это... просто труп. Холодный. Ледяной. Мёртвый. Он протянул руку и коснулся его щеки. Кожа была холодной, как лёд. Отдёрнул руку, как от ожога. И тогда увидел записку. Ту самую. Взял дрожащими руками и прочитал. Каждое слово. Каждую букву. «Я всё ещё люблю тебя». «Я не хочу больше чувствовать эту боль». «Прости меня».

Хёнджин опустил листок. Медленно. Тихо. Взгляд снова упал на Феликса. На впалые щёки. На потрескавшиеся губы. На тонкие, как соломинки, руки. Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Спина коснулась стены. И тогда ноги подкосились. Медленно. Беззвучно. Он сполз по стене на пол, не отрывая взгляда от кровати. От Феликса. От того, что от него осталось. Рука, всё ещё сжимавшая записку, безвольно упала на колени. Другая, сама собой, потянулась к кровати. Он взял Феликса за руку. Тонкую. Безжизненную. Ледяную. Сжимал её и смотрел в его лицо. Восковое. Пустое. Мёртвое.

Он не плакал. Не кричал. Не бился в истерике. Просто сидел. На холодном полу. В пустой квартире. Сжимая ледяную руку человека, которого когда-то любил. Которого предал. Которого убил. Внутри что-то оборвалось. Тихо. Беззвучно. Что-то, что держало его все эти годы. Что-то, что заставляло дышать. Он смотрел на Феликса. На его лицо. На его веснушки. На его губы. И в голове, словно заезженная пластинка, крутилась одна и та же фраза: «Я больше не люблю тебя». Он сказал это. Он. Своими руками. Своим голосом. Он вышвырнул его. Променял на кого-то другого. И Феликс, его Феликс, его первая любовь, его Ликси, умер в одиночестве, в пустой квартире, с его именем на губах. С любовью к нему в сердце. А он, Хёнджин, даже не заметил. Был занят. Был счастлив. Жил свою новую жизнь. А Феликс умирал. Медленно. Мучительно. В одиночестве.

Хёнджин сидел так несколько часов. Не двигаясь. Не говоря ни слова. Просто держал его за руку. Ледяную. Неподвижную. Не знал, что делать. Не знал, как жить дальше. Не знал, зачем. Когда за окном начало темнеть, он наконец поднялся. Медленно. Тяжело. Накрыл Феликса простынкой. Осторожно. Бережно. Как будто тот ещё мог почувствовать боль. Вышел из квартиры. Закрыл дверь. Спустился по лестнице. Сел в машину. И поехал. Куда? Он не знал. Просто поехал. Внутри была пустота. Холодная. Звенящая. Абсолютная. Теперь ему придётся жить с этим. С этим грузом. С этой болью. С этим знанием. До конца своих дней. Он потерял его. Навсегда. И ничто, никогда, ни одна сила в мире не сможет это исправить.