"Путин теряет контроль"
Людмила ШАБУЕВА - "Ищем ВЫХОД"Юрист Иван Павлов — о том, чего хочет Путин и как устроена система, которую он построил
Человек, которому больше нечем заняться
Отправная точка разговора — фраза, которую Путин произнёс с усмешкой, отвечая на вопрос о том, чем займутся россияне после окончания войны: «А кто эти мы, которым нечем будет заниматься?»
— Он проговорился о себе?
— Да, и адресовал этот вопрос своему прямому окружению — тем, кто наживается на войне. Для них это правда проблема: когда один из каналов дохода закончится, начнутся другие сложности. С фронта вернутся люди, начнутся социальные потрясения, им будут задавать неудобные вопросы, на которые придётся отвечать. Эта тема сейчас для Путина самая актуальная.
— По данным ФОМ, 43% россиян не видят смысла в долголетии. При этом сам он явно видит смысл в собственном.
— Мне это звучит непривычно. Жизнь — это как в «Белом солнце пустыни»: лучше помучиться, чем сразу на тот свет. Путин, судя по всему, тоже любит долголетие и любит жизнь — и, кстати, именно поэтому я сомневаюсь, что он всерьёз рассматривает ядерный сценарий. Патриарх Кирилл на днях назвал создание ядерного оружия божественным замыслом — это часть общего сигнала, который транслирует всё руководство, включая Медведева с его регулярным ядерным бряцаньем. Но время идёт, кнопку не нажимают. Сейчас уже поздно расчехлять эту дубину — будет выглядеть запоздалым решением.
Война без цели — и в этом весь расчёт
— Чего тогда добивается Путин, если не победы в военном смысле?
— Окна возможностей — ситуации, при которой окончание войны можно будет продать как победу. Именно поэтому он никогда не формулировал цели СВО конкретно. Это сделано намеренно: возникнет какая-то ситуация — и её можно будет задним числом объявить достижением цели. Даже Кадыров недавно признался, что не понимает природы этой войны. И это не случайность: сами в Кремле пока не знают, что хотели бы получить, чтобы преподнести это как великую победу.
— Если очевидной цели нет, почему война продолжается почти пять лет?
— Её начинали с расчётом на несколько дней или недель — по крымскому сценарию: быстро взять Киев, и всё будет в порядке. Но Россия увязла. Сейчас даже если Путин дойдёт до административных границ Донецкой области — что это изменит? Дроны не перестанут летать, вся страна практически стала прифронтовой территорией. Мне кажется, он идёт вперёд просто потому, что это уже выработанная установка, а сменить план на новый он не может — нового плана попросту нет, и подсказать его некому. Помощников у него становится всё меньше: Трамп, который раньше хоть как-то пытался вмешаться, сейчас занят своими выборами и войной в Иране. У Путина остаётся всё меньше ресурсов найти выход, который позволил бы сохранить лицо.
Система, которая наказывает не по закону, а по факту
Здесь, по словам Павлова, и раскрывается главная логика путинской системы: закон существует не как ограничитель власти, а как инструмент, который подгоняют под нужный результат.
— На практике законы сейчас применяются не по букве, а сквозь призму политической и военной целесообразности. Правоприменителю не нужно добиваться нужной законодательной инициативы — он просто накажет по факту, не по закону. Не понравилось что-то — статью найдут, был бы человек. Задача этой системы — не восстановить справедливость, а репрессировать, чтобы люди боялись и отказывались от любого несогласия, а тем более от сопротивления.
Показательный пример — дела о госизмене, которые Павлов ведёт годами. До 2014 года это были единичные случаи: два-три приговора в год. После присоединения Крыма число выросло до полутора-двух десятков. Сейчас, в военное время, счёт идёт на сотни: в прошлом году — порядка 500 приговоров по статьям о госизмене, шпионаже и конфиденциальном сотрудничестве.
— Каждый год войны будет прибавлять таких дел. Рост здесь почти экспоненциальный. И все они закрыты по закону: с адвокатов и участников берут подписки о неразглашении, фигурирует государственная тайна. Я сам сижу перед вами вместо того, чтобы работать в России, — именно под грузом таких обвинений мне пришлось уехать.
Символ этой логики — дело Михаила Лощинина, гражданина Бельгии и России, который перевёл 200 евро бывшей девушке, живущей в Украине, и получил за это 17 лет колонии.
— Убийце дают девять лет, а человеку, переведшему деньги, — почти вдвое больше. Он даже не пытался это скрыть — просто приехал навестить больного отца, на границе проверили телефон и нашли перевод в банковском приложении. Действия, нормальные и в военное время в самой России, и тем более за её пределами, внутри страны могут быть расценены как тягчайшее государственное преступление.
Страх как ресурс: от подростков до миллиардеров
Система, которую описывает Павлов, не делает исключений по возрасту или статусу — она равномерно распределяет угрозу на всё общество. В список террористов и экстремистов на днях внесли 14-летнего подростка.
— Уже никого не жалко. Правоохранительная система атрофировала все органы, отвечающие за милосердие. С началом СВО среди детей политзаключённых стало гораздо больше. Это уже не показательный процесс — рядовое событие: возраст уголовной ответственности достигнут, ребёнок — что поделать. Так относятся люди, принимающие эти решения.
На другом полюсе — новый закон о фактическом «списке врагов», который запретит уехавшим россиянам пользоваться госуслугами, банковскими и консульскими услугами, управлять бизнесом и даже распоряжаться наследством.
— Крупный бизнес, где кто-то из акционеров ведёт себя нелояльно, просто объявляют экстремистской ячейкой — и отбирают всё до последней нитки, вне рамок уголовного дела, без ограничения суммы. Это способ одновременно пополнить пустеющую казну и напугать тех, кто остался: сигнал, что несогласие обернётся потерей всего. Мы предупреждали об этом в каждом эфире — небезопасно иметь имущество в России, если ты уехал и выражаешь антивоенную позицию. Тебя заметят, и у тебя отберут всё.
Даже мобилизация в этой системе работает не через закон, а через силу там, где закону не доверяют. В Пензенской области, по сообщениям, полиция и приставы похищают мужчин и силой заставляют подписывать контракт с Минобороны.
— Здесь используется юридическая безграмотность людей с обеих сторон. Универсального совета, который точно сработает, нет — против лома нет приёма. При этом сама массовая мобилизация Путину, похоже, не особенно нужна: за деньги люди ещё идут, а принудительно набрать столько, сколько заявлялось, не получится — бесплатно воевать никто не хочет.
Спецслужбы контролируют всё — и уже ничего
Парадокс путинской системы, по мнению Павлова, в том, что тотальный контроль над обществом сочетается с потерей контроля над реальностью на земле. После взрыва в центре Москвы, который называют покушением на генерала Александра Чайку, Павлов формулирует это прямо:
— Любая диверсия в столице, тем более внутри Садового кольца, — это провал спецслужб. Но ситуация уже вышла из-под контроля: дроны свободно летают над европейской частью России тысячами каждую ночь, и это уже статистика, которую губернаторы докладывают наверх. У спецслужб сейчас море ресурсов, практически вся страна под их контролем, — но справиться с этим невозможно.
Система, у которой есть срок годности
При всей мрачности картины Павлов настаивает, что описанная им система — не вечная конструкция, а функция одного конкретного человека.
— Все инициативы, которые исходят от человека, являющегося по своей сути советским, когда-нибудь закончатся — просто потому, что закончится этот человек. Смена Путина в любом случае окажет существенное влияние на перемены внутри страны. Новый лидер, даже если захочет, не сможет вести такую же авторитарную политику — просто в силу отсутствия собственного авторитета. То, что люди терпели Путина у власти больше 26 лет, говорит лишь о том, что они к нему привыкли, — а к новому привыкать будет сложнее. После такой затяжной жёсткой линии исторически напрашивается оттепель.
И тогда, по его словам, вся выстроенная система будет вынуждена работать в обратную сторону.
— Когда-нибудь Россия вернётся на правовые рельсы, и все эти дела будут пересматриваться — начнётся большой процесс реабилитации. Если отнятое имущество сохранится, его вернут; если нет — люди получат право на компенсацию. Это не наивность, а расчёт: можно делать в стране что угодно, но гуманитарный прогресс не победить.