Пустота

Авторское примечание:

๋࣭ ⭑⚝ : эстетика зарисовки

─── ⋆⋅☆⋅⋆ ───── ⋆⋅☆⋅⋆ ───── ⋆⋅☆⋅⋆ ───── ⋆⋅☆⋅⋆ ───── ⋆⋅☆⋅⋆ ───── ⋆⋅☆⋅⋆

Сатору Годжо мне не нравился. 

Появляясь в толпе, этот парень быстро привлекал к себе внимание вальяжным поведением, колким юмором и своей запоминающейся внешностью. Небесная лазурь его глаз пленила, и из этой неги было по-настоящему трудно выбраться. Светлые волосы казались такими же капризными, как сам Сатору: не имея единого цвета, они переливались на солнце, словно подернутый золотом снег на большом морозе, или бликовали на огоне закатного светила, завершающего свой путь — в такие вечера нежно-фиолетовые оттенки разбавляли белизну у корней. Всегда подвижные губы за редкими моментами молчания представляли собой слабину художника, что вывел это лицо: среди заостренных черт рот единственный отличался плавными линиями. Выдающийся рост и молодое развитое физически тело, правда, часто скрываемое под бесформенной одеждой, лишь дополняли общую красоту юноши, ненароком привлекая к его фигуре внимание каждого второго в Академии искусств.

Я отодвинула мольберт подальше от одногруппниц, соревнующихся в том, кто подберет более красочное описание для “проблемы-номер-два” всего потока (“проблемой-номер-один” оказалось закрытие столовой на ремонт). Я понимала, почему Годжо всем нравился, но не понимала, почему при всем внимании к его персоне никто не замечал искажения. Вместо лазури во взгляде Сатору я видела бесконечную пустоту — аквамарин его глаз был таким же далеким и призрачным, как голубизна небосвода, которая рассеивается, стоит тебе попытаться дотянуться до нее. Его волосы, словно остроконечные заснеженные пики гор, беспорядочно топорщились, пародируя ежовые иголки, стоило парню стянуть их тугой лентой на лбу, когда он склонялся над очередной картиной. Да, тонкие черты его фарфорового лица отличались особенной редкой красотой, но одновременно с тем они казались… искусственными? 

Сатору Годжо мне не нравился, ведь настоящего Сатору Годжо мне пока не удалось увидеть.

— Займите места, мы готовы начинать, — известила преподавательница, мягко хлопнув в ладоши.

Рассеянно стачивая карандаш, я мельком подняла голову, а следом чуть не срезала себе половину руки. В том, что когда-то было шторами — видимо, другого способа сладить с ростом парня не нашлось — Сатору стоял посреди аудитории, растягиваясь в своей бестолковой улыбке. Плотная ткань под тяжестью собственного веса тянулась к полу, норовя соскользнуть с юношеских плеч, и Годжо, устав то и дело поправлять непослушный кусок материи, позволил ей упасть на сгиб руки, обнажив тем самым молочную кожу на груди. 

Пустым взглядом упершись в полуобнаженную фигуру, я с опозданием поняла, что перепутала дни недели: пару, где Сатору выступал в качестве модели, я хотела прогулять, но теперь придется высиживать несколько часов и выводить призрачные черты человека, который внутренне бесконечно далек от своего внешнего.

— Сегодня я предлагаю вам не совсем привычный формат работы, — госпожа Ю, элегантно опустившись за один из мольбертов, взяла в руки уголь. — Я хочу, чтобы вы изобразили модель так, как его чувствуете. Не видите, а ощущаете. Вы свободны в выборе материала, но работу по ее завершению следует сдать так, чтобы ни я, ни модель, ни ваши коллеги не видели результата, ведь это может повлиять на интерпретации.

— То есть раздеваться мне необязательно? — озадаченно и как-то удрученно вклинился Сатору, кокетливо прикрывая обнаженное плечо. 

— Если только это позволит тебе быть собой, Годжо, — несмотря на медовую улыбку, голос госпожи Ю показался мне… заговорщическим.

По аудитории прокатился смешок, но я заметила, как Сатору завис на секунду, словно обыденные слова преподавательницы застали его врасплох. 

— Какая разница, увидим ли мы чужие работы или нет, — раздался звонкий голос с противоположного конца аудитории. — О Сатору Годжо знает вся Академия, а слухов о нем хватит на всю округу. Разве такая популярность не помешает нашим интерпретациям?

Закончив говорить и поймав мой взгляд, Минако состроила смешную рожицу, но я только покачала головой на поведение подруги.

— Эй, не надо так уничижительно говорить о моей репутации… — Сатору состроил не менее умозрительную гримасу в ответ Минако, на что девушка только фыркнула.

— Тем лучше, — одновременно с Годжо сказала госпожа Ю, поворачиваясь к ученице. — Я не зря выбрала Сатору на роль модели. Чем больше о нем говорят, тем дальше эти слова от действительности. Наше задание — отличная возможность и для вас потренировать эмоциональный интеллект, и для Сатору — среди готовых работ отыскать те, что смогли ухватить фрагменты его личности. Мне не нужны запечатлённые на бумаги слухи. Мне нужно, чтобы вы изобразили то, что модель вызывает именно в вас. Для модели не существует имени — она идея, и понять ее — ваша сегодняшняя задача.

Намеренно выдержанная тишина быстро сдала свои позиции. Шуршание плотных девственно чистых листов, шепот карандашей по бумаге, поскрипывание повидавших не одну картину мольбертов, сбивчивое бормотание увлеченных созидателей — аудитория вмиг превратилась в обитель творчества, где каждая рука, занесённая над белеющим полотном, предвещала таинственный акт рождения искусства. Баночки с красками, причпокнув, щедро открывали свое содержимое страждущим до широких мазков художникам, спешащим положить первые определяющие линии на будущее произведение.

Постаравшись ухватиться за свои внутренние ощущения и не почувствовав ничего, кроме зубастого голода в желудке, я нахмурилась и сфокусировала взгляд на Сатору. Откинувшись назад, Годжо расслабленно запрокинул голову, прикрыв веки. Шторы волнами опали с его груди, растекаясь миниатюрным морем на белом покрывале стола. Тяжелая ткань струилась по ногами, закинутым одна на другую, приоткрывая лишь их часть: рельефное бедро и острое колено. Юноша слегка покачивался, отчего шторы, подобно потревоженным водам, дрожали. 

Нагоняя состояние транса, я отдалась потоку мыслей:

[синий цвет хороший выбор он грамотно оттеняет кремовую кожу Сатору интересно это его шторы или госпожа Ю дала а что если изобразить море нет Сатору не море какие ощущения он во мне вызывает раздражение мне не нравится его заносчивость а еще он слишком активный это мне тоже не нравится да мне вообще мало что нравится ну ладно надо решить что изобразить дурной Годжо развалился здесь словно Аполлон в окружении муз может взять античный сюжет да какой Сатору античный сюжет изобразить его глаза небо с глазами бред полный…]

Увлекшись, я не заметила, как взгляд, минуя оголенный торс, мышцы которого в изящном прогибе проступили четче, остановился на юношеском лице. Пара вечно бирюзовых под конец дня глаз отстраненно наблюдали за мной. Я несколько раз моргнула, не спеша отвести взгляд, а Сатору склонил голову, подпирая щеку плечом. В те мгновения он выглядел далеким, но не таким, как когда он надевал маску шута. В отстраненности Годжо было что-то тревожное, только эта тревога не доводила сердце до бешеного ритма. Напротив, она казалась приглушенной и давно известной: она походила на траурное лицо вдовы, прикрытое черной вуалью. А еще Сатору показался мне несравненно… одиноким. Находясь в центре аудитории, полной творцов, изображающих десяток его версий, Годжо выглядел призраком. И хотя все внимание было сосредоточенно на нем, я не могла отделаться от мысли, что так Сатору только больше ускользает от нас. 

Не особо заботясь о том, что он подумает, я разорвала зрительный контакт с Годжо, косясь на ближайших одногруппников. Все давно корпели над работой — только я так и не взялась за ее выполнение. Не зацикливаясь на постороннем, я выделила магистральное чувство, сопровождающее меня с момента, когда я в первый раз увидела Сатору Годжо, и взялась за карандаш.

***

Мои шаркающие шаги эхом отдавались в опустевшем коридоре. Я не особо заботилась о манерах, так как в Академии в вечер воскресенья можно встретить разве что такого же шаркающего охранника, совершающего обход, или замученных студентов, которые давно выпали из реальности и ее звуков. Жуя моти, я с неохотой думала об изъянах работы, что и являлась целью моего столь позднего визита. Коридор темнел зияющими пустотами аудиторий, и я расслабилась: сегодня проходил разбор недавнего перформанса с Сатору, который я бесстыдно прогуляла. Госпожа Ю оставила это задание на полное наше самоуправление, лукаво лелея веру в беседу модели с каждым художником по отдельности: так студенты бы обменялись впечатлениями о новом опыте и подвели итоги тому, насколько хорошо они чувствуют друг друга. Преподавательница не хотела смущать своих учеников в разговорах, поэтому не обременяла встречу своим присутствием — после такого известия я только укрепилась в своем решении о прогуле. Пряча упаковку с моти в рюкзак, я пересекла порог нужного мне класса. Даже в тусклом свете от окон я сразу же узнала знакомую беловолосую голову и блеск посиневших глаз.

— Привет, — устало сказал Сатору.

Годжо сидел на стуле посреди класса, вытянув длинные ноги перед собой и спрятав нижнюю часть лица в высокий ворот ветровки. Он выглядел сонным, поникшим и… взрослым.

— Привет, — с запозданием отозвалась я. — А почему ты здесь?

Сатору, кажется, удивился такой наглости, а я мало того, что смотрела на него, как ни в чем не бывало, так еще и щелкнула выключателем, ярким светом заставив его хмуро прищуриться.

— Я ждал тебя, — несмотря на недовольно выгнутую бровь, спокойно сказал Годжо.

— Как долго?

— Достаточно долго, чтобы успеть проголодаться, разозлиться, уснуть, снова разозлиться и снова уснуть.

В животе что-то неприятно потянуло, но я проигнорировала это чувство.

— Понятно, — я сцепила руки в замок перед собой и отвернула голову к окну. — Откуда ты знал, что я приду?

— Твоя подруга рассказала, — раздался визгливый скрип: не поднимаясь со стула, Сатору сдвинулся на линию моего взгляда, ухмыльнувшись. — Минако, кажется?

Я невольно достала телефон: в ворохе уведомлений затерялось гневное сообщение девушки со следующим содержанием:

“Этот заносчивый придурок хотел разорвать мою выставочную работу, поэтому мне пришлось признаться, что ты придешь сегодня в Академию, но чуть позже. Похоже, его сильно задел твой рисунок”.

— Ты хотел поговорить о моей работе? — так и не ответив на вопрос юноши, я сразу перешла к делу.

Игнорируя изучающий взгляд Сатору, я придвинула ближайший стул и села напротив него. Парень пару раз моргнул, принимая беспечный вид. Он отвернулся к окну, и его глаза заблестели.

— Почему ты так груба со мной? — вдруг спросил Годжо, подаваясь вперед. Его волосы от рваного сна оказались всклокоченнее обычного.

— Груба? 

Сатору слегка отвел голову и посмотрел так, как делал в редкие моменты раздражения: с вызовом и нетерпением. 

— Ты всегда холодно разговариваешь со мной, никогда не здороваешься, редко отвечаешь на мои вопросы, а сегодня ты вообще не пришла на встречу. Я так тебе неприятен?

Мысленно я всегда упрекала Сатору за показательное ребячество, хотя сама с его стороны показалась не менее инфантильным ребенком. На меня резко накатило чувство досады, будто напускной отчужденностью от юноши я только усугубила несуществующие отношения между нами, построенные на случайных взглядах и гонимой заинтересованности.

— Прости меня за сегодня, — начала я, сжимая руки между ног. — Это было действительно грубо, поэтому я приношу искренние извинения. Но в остальном… мы не друзья, Годжо, и не стремились ими друг для друга стать. Мы вообще друг другу официально не представлялись. 

— Сложно стать друзьями, когда ты уходишь сразу же, стоит мне подойти ближе, — засунув руки в карманы и соскользнув на стуле, заметил Сатору.

Я лишь пожала плечами, ничего не ответив и отгоняя надоедливые “а что, если…” прочь. Годжо недовольно поджал губы и отвел потемневший взгляд из-под нахмуренных бровей.

— Хорошо, — Сатору дернул головой, и непослушные волосы ударились о его лоб. Обернувшись, он дернул со стола лист и выставил его передо мной. — Давай просто закончим это. Прокомментируй свою работу.

Бумага смялась в том месте, где пальцы Годжо с силой сжимали ее. Впрочем, это не повредило общему виду работы. Белеющий лист так и остался нетронутым, лишь его центр чернел пустотой. Нарисовать круг и закрасить его углем оказалось не таким уж и долгим занятием. Я помню ощущение, когда рука оторвалась от бумаги: полное удовлетворение. Тогда мне удалось ухватить того Сатору Годжо, что показался мне настоящим. 

— Так что это? — когда молчание затянулось, юноша перехватил лист сверху одной рукой и начал обмахиваться им.

— Эй, что за неуважение к работе, — мое тело отреагировало быстрее, чем я успела подумать, и вот я уже стояла на ногах, а Годжо отскочил за стул.

— О, тебе не нравится такое отношение? 

Сатору поднял руку с рисунком вверх, и бумага почти касалась потолка. Его губы растянулись в глумливой улыбке, и он потряс листком, словно мячиком перед собакой. Отбросив рюкзак в сторону я забралась на стул, который Сатору до сих пор держал за спинку, и, навалившись на плечо парня, потянулась вверх. Металл подо мной жалостливо пискнул и начал складываться. Ойкнув, я вцепилась в одежду Годжо, а он подхватил меня за талию. Ноги провалились в пространство между спинкой и сиденьем стула и неловко ударились о конечности Сатору. Лицом я впечаталась в его грудь, а нос сразу же защекотал аромат бабл-гама и карамели. 

— В порядке? — недовольно протянул Годжо, но его глаза почему-то метались по моему лицу.

— Да, — в тон ему ответила я, хватаясь за сильную руку на талии. — Отпусти.

— Сначала поясни свою работу, — Сатору дернул меня вверх, а стул, зацепившись за ногу, проскрипел по полу. Второй рукой Годжо расположил рисунок между нашими телами. — Что это?

— А что ты видишь? 

— Это пустота, — убежденно ответил юноша.

— Это Сатору Годжо, — резче, чем хотела, ответила я.

Годжо нахмурился и, когда мои ноги нашли опору, спешно разжал руку. Увеличив между нами дистанцию, я поправила:

— Точнее, это мой Сатору Годжо.

Сатору с минуту смотрел на рисунок, а потом, оставив его на столе, быстро отвернулся, закинув сумку на плечо.

— Ладно, до встречи, — будничным тоном бросил он, пересекая границу класса.

Эмоции кристаллизовались в электрические разряды на кончиках пальцев. Я тяжело вздохнула, покачав головой. Я злилась на себя за свою грубость и упрямство. Сейчас Сатору искренне пытался достучаться до того, что казалось для него важным, а я только огрызалась с ним. Возможно, он мне не нравился, но сейчас… 

— Годжо! 

Я догнала юношу, когда тот пересекал стадион. Нога Сатору на секунду зависла, прежде чем опуститься на землю, а потом он продолжил путь так, словно и не слышал меня. Я закатила глаза.

— Годжо! Да остановись же!

Мне показалось, или парень действительно ускорился? Когда я открыла рот, чтобы вновь выкрикнуть фамилию этого несносного блондина, тот уже рысцой бодро бежал прочь. Я ошалело уставилась ему вслед, но сдаваться не планировала. Сорвавшись следом, я на полном ходу запрыгнула Сатору на спину. Тот, видимо, все-таки не ожидал от меня такой прыти, поэтому, споткнувшись, полетел вниз. Мы оба выставили руки, чтобы смягчить падение, а после я потянула Годжо за одежду, перевернув на спину, и села ему на живот, вытянув ноги по обе стороны от него.

— Сатору, — выдохнула я.

— Вот видишь, мы уже обращаемся друг к другу по имени, — отметил Годжо, закидывая руки за голову и устраиваясь поудобнее. — Почти друзья.

Задумавшись на мгновение, я рассмеялась. Годжо выгнул бровь и прищурился.

— Ладно, ты все-таки забавный, — вынесла вердикт я.

— Звучит как характеристика собаки.

— Погавкаешь для меня?

Сатору хмыкнул, но удержался от улыбки. 

— Так вот, — я откашлялась и оперлась руками о бедра, немного склонившись над лицом юноши, — да, я изобразила пустоту. Пустоту, которую я вижу, глядя на тебя. 

Годжо открыл было рот, но я быстро закрыла его глаза — да, глаза — руками.

— Я понимаю, что это может звучать оскорбительно, и в то же время помню, что мы не обязаны оправдывать свои ощущения. Но то, что я сейчас скажу — не оправдание и не угодничество. Пустота — это не всегда отрицательная характеристика. Это одновременно начало и конец всего. Это вместилище бесконечности. Это проводник между мирами. Это… феномен, до сих пор неподвластный человеческому пониманию. Я вижу такую пустоту в Сат… в модели. 

Убрав ладони с лица Годжо, я задумалась. Сатору затих и спокойно лежал подо мной, ясными глазами вглядываясь в мои.

— Ты прав, — согласилась я. — Я всегда ухожу, когда появляешься ты. Наверное, в такие моменты мне не нравится то, чему твоя пустота становится проводником.

— То, что я показываю, тоже часть меня, — серьезно заметил Сатору, и я кивнула. — Меньшая, но все же часть.

— Да, но… — я поджала губы, отодвигаясь от головы юноши. 

Встав на ноги и вырвав себя из аромата сладостей, я отряхнула колени и протянула руку к до сих пор вальяжно лежавшему Сатору. Я не нашла слов, чтобы продолжить фразу, поэтому только отвела взгляд, когда Годжо ухватился за мою ладонь. Все мы понимали, что я мало чем ему помогаю, однако это рукопожатие стало некой… договоренностью.

— Возможно, я просто боюсь тебя, — я попыталась выдернуть ладонь из хватки, но Сатору только сильнее ее сжал. — Возможно, я вижу в тебе нечто, что сама для себя не хочу признавать.

— Типа в других нам не нравится то, что есть в нас самих? — закатив глаза, протянул Годжо и хмыкнул.

Возможно… А возможно в основе моей неприязни к юноше страх? Ведь пустота — крайне пугающее явление, таящее в себе куда больше, чем можно представить. В конце концов шутовство Сатору усыпляет бдительность рядом с ним, в то время как глаза юноши, напротив, никогда не теряют внимательности. Пустота Годжо всепоглощающая, и если он использует ее как прикрытие для своих истинных чувств, то вдруг, окажись слишком близко к нему, я попросту… исчезну? Растворюсь в этой бесконечности, раздавленная ее мощью. 

— Типа вдруг твоя дурость заразительна? — легко сказала я вместо своих размышлений и улыбнулась самой доброй улыбкой.

Годжо слегка склонился надо мной. Запах бабл-гама усилился, и я всерьез задумалась, сколько сладостей надо съесть, чтобы так пахнуть.

— Отдай, — вдруг сказал Сатору, хватаясь за мой рюкзак и почти приподнимая меня.

— Что-о-о?

— Отдай моти, — Годжо тряхнул рюкзак и меня вместе с ним, чтобы послушать шуршание упаковки. 

— Сатору, тебе бы манерам научиться, — я ущипнула его за запястье, на что Сатору выдал крайне забавное “хе-хе-хе”.

В этот раз настала моя очередь убегать.