Пустой эксперимент часть 2.

_______________________________________________________________________

Чуя случайно нашёл эту комнату. Фёдор не запрещал гулять по дому, не запрещал даже выходить на улицу, но Накахара уже не видел смысла уходить, если все равно придётся вернуться.

Комната была почти пустой, лишь на стенах висел десяток полок. На них не было растений или реактивов как у Теслы, почётные места пылесборников занимали многочисленные банки. В каждой человеческий орган. Чуя схожу смог опознать сердце, плавающее в подобии формалина, лёгкие, печень, почки. Чуть повыше мариновались красивые голубые глаза и шероховатый язык. Всё это плавало в прозрачной жидкости, желтоватой, как моча. Банки были закрыты, на крышке каждой красовалась этикетка с именем, датой и причиной смерти.

"Интересный бизнес, однако..."

Чуя замер. Он не боялся смерти, но это было другое. В газетах не раз писались истории о людях, которые оставляли трупы родных людей у себя дома навсегда. Но это было что-то другое, что-то вроде коллекции?..

— Не ожидал тебя здесь увидеть, — раздался голос за спиной.

Чуя обернулся. Достоевский стоял в дверях, опираясь на трость. Лицо у него было спокойное, будто ничего особенного не происходило.

— Что это? — спросил Чуя.

— Моя коллекция.

— Ты собираешь мёртвых?

— Я собираю их части. Знаешь, иногда интересно попытаться понять, как они жили.

Достоевский подошёл к стеллажу, взял одну из банок, что стояла на самом верху. Внутри плавало сердце, ничуть не повреждённое временем. Этикетка гласила: "Мария Достоевская, чахотка, 1905".

— Моя мать, — сказал Федор. — Она умерла, когда мне было шесть. Я даже не помню её лица, только голос. И постоянный кашель, который меня раздражал. Моя маленькая коллекция для того, чтобы понять, что делает человека живым. Сердце? Но оно бьётся и после смерти, если его подключить к аппарату. Лёгкие? Они могут дышать, даже если хозяин уже не дышит. Мозг? Он думает, даже когда тело остыло. Наука двинулась далеко вперёд, но мы все ещё не знаем простых вещей...

— И что ты в итоге понял?

— Это глупо, но человек — это не органы и даже не душа, как считают многие. Человек — это то, что остаётся, когда всё остальное уже мертво.

— А что остаётся?

— Память.

Чуя смотрел на банки, на плавающие в формальдегиде органы, и думал о том, что этот человек самый страшный из всех, кого он встречал. Он не убивал, не проводил жестокие эксперименты, даже не прожигал жизнь бесполезными развлечениями. Фёдор пугал тем, что любил мёртвых больше, чем живых.

— Ты держишь её здесь, — сказал Чуя. — Как экспонат.

— Я держу её здесь, чтобы не забыть, что я человек. А люди умирают. Пройдёт время, и я тоже останусь сердцем в чьей-то банке. Может, даже тебе завещаю его.

— Спасибо, не надо, — сказал Чуя. — Ты не человек, ты просто моя могила.

Достоевский усмехнулся. Усмешка вышла кривой, почти злой.

— Возможно, — сказал он. — Но в этой могиле есть место и для тебя.

— Как романтично! Но я не умру. Никогда.

— Знаю. Поэтому ты единственный, кого я не хочу в своей коллекции.

Чуя вышел из комнаты, оставив Достоевского одного среди банок. Как только дверь закрылась, Накахара прислонился к стене и закрыл глаза. В голове навязчиво крутились этикетки с именами и датами смерти, а Чуя внезапно понял, что он теперь тоже часть коллекции. Только живой.

* * *

После очередной демонстрации Достоевский повёл Чую в бар просто расслабиться. Тесла ненавидел подобные мероприятия и в целом предпочитал отшельнический образ жизни, а Чуя мог признать, что элегантный полумрак со стилем ар-деко, элемент секретности и особые привелегии приносили невероятное удовольствие, особенно после долгих рабочих дней. Хотя было непонятно, зачем ему отвлекаться. Чуя не чувствовал усталости, не чувствовал ничего, кроме пустоты, которую пока умудрялся отгонять от себя.

Привычный столик в углу, вкусный виски, который был не таким уж и вкусным, просто очень хорошо опьянял. На сцене играл джаз-бэнд. Трубач играл красиво, но выдувал такие звуки, что Чуя невольно замирал. В этой музыке было что-то, чего он не мог объяснить... Боль... Отчаяние... Надежда... А может и всё вместе.

— Он играет так, будто продаёт душу дьяволу, — заметил Чуя. Ещё год назад такие вещи остались бы незамеченными, а сейчас Накахара рассуждал как настоящий ценитель.

— Может, так и есть, — ответил Достоевский. — Дьявол платит джазом и душой. Это интересно, намного лучше, чем деньгами.

Чуя смотрел на трубача. Тот был совсем молодым, практически мальчишкой — может, лет двадцать пять, не больше. Чёрная кожа блестела от пота и лёгкой напряжённости, пальцы летали по трубе, перебирая ноты одну за другой, глаза были закрыты. Он не видел зала, не ощущал на себе взгляды, он чувствовал только музыку и слабый транс.

— Знаешь, почему сейчас все так хорошо? — сказал Чуя. — Чтобы люди не думали. Уйдут клубы, сменится эпоха, возможно все будет гораздо хуже, чем в войну. Но все воспримут это уже как данность, будут также ждать улучшений, снова станут стадом системы. Поэтому, пока можем, давай выпьем за эпоху?

Достоевский хотел ответить, но закашлялся. Чуя снова ждал, пока кашель пройдёт. Фёдора все также не было жалко, все же эмпатия навсегда притупилась, отдав свои полномочия философии вне времени и морали, которая уже давно поселилась в душе Накахары.

— Ты болен, — констатировал факт Чуя.

— Все больны, — ответил Достоевский, вытирая губы платком. — Просто у кого-то это видно, а у кого-то нет. Ты тоже болен. Только твоя болезнь — бессмертие. И лекарства от неё нет.

Они сидели в дыму, слушали джаз и молчали. Каждый думал о своём. Чуя размышлял о том, что его жизнь теперь не жизнь, а бесконечная репетиция танца со смертью, а Достоевский — что жизнь кончится раньше, чем он успеет понять, зачем она была.

Трубач взял высокую ноту и замолчал. Зал взорвался аплодисментами.

"Ведь этот человек умрёт. Через год, десять, пятьдесят. Но его музыка останется навсегда. А я останусь без музыки. Только с памятью о том, как она звучала. Пора заканчивать так много пить, я уже сам себя не понимаю".

— Мы в аду удовольствия. Выпьем за то, чтобы остаться в грехах ещё на долгие годы...

* * *

Конверт лежал на пороге, когда Чуя вернулся. Конверт от дождя намок, имя отправителя уже стерлось, но не узнать этот почерк было невозможно. Тесла.

"Чуя, ты не должен был это узнать, но я обязан сказать. Машина не даёт бессмертие, она лишь перераспределяет время, и каждая секунда твоей жизни украдена у другого. Где-то в мире умирает человек, чтобы ты жил. Я не знаю, как это работает, но это факт. Вернись же ко мне, мой любимый эксперимент, так ты будешь красть жизни только во имя науки. Или предпочтешь жить обычным преступником? Подумай об этом. Тесла".

Чуя перечитал письмо три раза. Смысл не поменялся, Тесла все также раздражал даже на расстоянии. Мысли о смерти уже не приносили абсолютно никаких эмоций, Чуя просто устал.

— Он не предупреждал меня, — сказал он в пустоту. — Он меня проклял, он хочет, чтобы я был его шедевром. Что ж, шедевры не прощают ошибки создателям.

Внизу горели огоньки Нью-Йорка — тысячи огней, тысячи жизней, которые Никола поставил на таймер, чтобы дать своему творению лишние секунды жизни.

"Почему он на себе это не испытал?.."

Чуя смотрел на огни и думал о том, что каждый из этих огней — чья-то жизнь, которая погаснет рано или поздно. Каждая, кроме огонька Чуи.

Когда Достоевский вернулся и прочитал письмо, то не выглядел хоть сколько-нибудь удивленным.

— Ты знал? — спросил Чуя.

— Знал.

— Почему не сказал?

— Потому что ты бы ушёл, а ты нужен мне. Психология очень проста, мой Ангел, такие как ты прощают все, кроме обмана.

— Ты просто использовал меня.

— Я дал тебе то, что ты хотел. Я дал тебе выход из клетки.

— Ты дал мне другую клетку.

— Мы все же не партнёры, Чуя, как ты и сказал, — заметил Федор. — Мы сообщники. Ты помогаешь мне торговать смертью. Я помогаю тебе забыть, что ты мёртв.

— Я не мёртв.

— Ты и не жив, ты нечто посередине, и пока ты не поймёшь, что именно, ты будешь моим орудием. Ты думаешь, я держу тебя, но нет, ты сам хочешь быть со мной.

— Я устал быть твоим орудием.

— Тогда уходи. Дверь открыта. Всегда была открыта.

Чуя долго смотрел на дверь, несколько раз переводя взгляд на Фёдора, но так и не ушел. Ещё не время.

* * *

Прошёл еще месяц.

Достоевский сидел в кресле, укутанный в плед. Болезнь не щадила его, Фёдор стал выглядеть намного старше, чем в день первой встречи. Глаза запали, кожа стала серой, пальцы дрожали. Смерть была совсем, она уже расчищала траву времени, чтобы было проще пройти к трассе смерти.

— Ты уходишь? — спросил Федор.

— Да, — безразлично ответил Чуя.

— Куда?

— Не знаю.

— И что ты будешь делать?

— Жить. Или не жить... Мне уже всё равно.

Достоевский кашлянул и снова вытер губы платком. На белой ткани теперь неизменно оставались кровавые пятна.

— Как ты думаешь, я завидую тебе? — вдруг спросил Достоевский.

— Нет. Ты меня жалеешь, — Чуя это слишком хорошо понимал.

— Да. Жалею. Ты будешь жить вечно. Ты увидишь, как этот город рассыплется в прах, как океан рано или поздно сожрёт берега, как погаснут звёзды. И ты останешься один и будешь помнить меня — чахоточника, который вытащил тебя из клетки, но ты не захотел уходить.

— Теперь уйду, — Чуя стоял у двери, не поворачиваясь. — Прощай, Достоевский.

— Прощай, Чуя.

Дверь за ним закрылась навсегда.

* * *

Чуя не знал, зачем пришёл сюда. Тесла был последним человеком, который связывал его с прошлой жизнью. Именно из-за Николы смысл существования оборвался, оставив Накахаре только мимолетные развлечения и внутреннюю философию.

— Ты вернулся, — Тесла встретил Чую на пороге.

— Я пришёл попрощаться.

— Неужели умираешь? — усмехнулся Тесла.

— Нет. Я ухожу.

— Ты не можешь уйти, — Тесла покачал головой. Ты моё творение и моя ошибка. Иди ко мне, вернём все, как было.

— Твоя ошибка не я. Твоя ошибка в том, что ты поверил, будто можешь управлять жизнью и смертью.

— Я не отпущу тебя.

— Ты не сможешь меня удержать.

Они стояли друг напротив друга: старик, который дал жизнь, и тот, кто этой жизнью проклят. Тесла бросился на Чую, тот не ожидал такой силы. Старик был слаб, но отчаянно вцепился в плечо Чуи, пытаясь повалить. Впервые Накахара почувствовал прежнюю ненависть и, разозлившись, резко оттолкнул Николу. Тесла упал, ударившись головой о металлическую стойку, и затих.

— Я не хотел, — прошептал Чуя, не нащупав пульса.

Никто не ответил.

* * *

Чуя стоял на набережной, глядя на воду. Речушка была чёрной, маслянистой, с радужными разводами от бензина, что выливался прямо в реку. На противоположном берегу горели огни небоскрёбов, город постепенно просыпался.

Достоевский подошёл сзади, остановившись в шаге от Чуи.

— Ты свободен, — сказал Фёдор вместо приветствия.

— Нет. Я пуст.

— Это одно и то же, — Чуя смотрел на воду, мечтал о конце, но понимал, что может прыгнуть, но не утонуть.

— Что мне делать? — спросил он.

— Жить. Или не жить. Мне всё равно. Теперь ты не в клетке, — Достоевский повернулся, чтобы уйти.

— Ты не попрощаешься? — спросил Чуя.

— Я не прощаюсь. Я просто ухожу, возможно мы ещё увидимся, Ангел.

Солнце вставало над городом, огни небоскрёбов гасли один за другим, а где-то вдалеке, на той стороне реки кричали чайки. Ветерок трепал волосы Чуи.

"Столько всего, чтобы понять: бессмертие — это не вечная жизнь, это вечная память. Тех, кто ушёл. Тех, кто остался. Тех, кто не успел родиться. Только зачем мне эта информация?.."

Чуя развернулся и пошёл прочь от набережной, сам не зная, куда. Куда-то в толпу, туда, где люди жили по-настоящему. Он шёл медленно, чувствуя, как солнце греет спину, как ветер треплет волосы, как сердце бьётся ровно и спокойно, без страха остановиться. Чуя не знал, куда идёт. Он знал только, что идти нужно.

"Зачем стоять, если в жизни больше нет остановок?"

* * *

Чуя вспомнил первый бой на ринге. Пятнадцатилетний мальчишка против здорового мужика с бритой, похожей на боб, головой и татуировкой на руке. Чуя проиграл, его избили так, что он не мог встать три дня, но Накахара все равно вернулся. И победил во втором бою.

Чуя вспомнил ночлежку, запах грязных простыней и кислых щей. Радио, которое шипело новости о войне. Женщину, которая плакала на крыльце. Вспомнил лабораторию, гул трансформаторов, глаза Теслы, тогда ещё живые, безумные, горящие. Вспомнил Достоевского, который и дал смысл существовать.

Все они умерли. Или ушли. Остался только Чуя.

— Я память мира, — сказал он вслух. — А память не умирает. Она просто ждёт.