Следи за языком своего тела

Дело это было давно и не правда. А даже если и было, то в таком лохматом году, что такие цифры вообще вслух лучше не произносить. Мало ли.

Отыграли концерт. Коллективно поразмыслив, решили, что финальный концерт тура неплохо бы отметить. Да с размахом. Так сказать, ни в чем себе не отказывать. Завалились в ближайший ресторан. Выпили, посидели. Потом еще выпили. И еще посидели. В общем досидели до того, что между двумя фронтменами завязался привычный спор на тему права существования «Акустического» альбома и прочих тонкостей панк-рока.

— Сам ты, Горшок, ничего не понимаешь, раз считаешь альбом попсой, — в сердцах выпалил Андрей.

Горшок лишь ухмыльнулся, откинулся на спинку дивана, скрестил руки на груди. В его глазах заплясали озорные огоньки — он явно наслаждался спором.

— Да ты послушай себя, Андрюх! — он хлопнул ладонью по столу, заставив бокалы тревожно зазвенеть. — «Акустический» — это же предательство корней! — не унимался он, — панк — это же про энергию, про крик, да так, чтоб стены дрожали. А ты предлагаешь нам взять гитары, сесть у костра вечерком и заунывные песенки петь?

Андрей фыркнул, потянулся было за бокалом, но тут же отставил его в сторону, уловив мысль и решив, что для аргументации нужна трезвая голова. Более или менее.

— Ты вообще о чем? — он подался вперед, опираясь локтями о стол. — Акустика — это не про уныние. Это про другую грань. Про то, как можно взять ту же ярость, ту же боль и выразить ее иначе. Без перегруженных гитар, без ударки, — на мгновение он замолчал, а затем, зловеще прищурившись, добавил, — ты просто не хочешь признавать, что мы можем быть разными!

Горшок провел рукой по взъерошенным волосам, о чем-то задумался, хотел было что-то ответить, но Андрей его опередил:

— Вот расскажи мне, какие принципы у панка? — он сделал небольшой глоток из своего бокала.

— А ты, я смотрю, уже позабыл совсем, — он грозно зыркнул в ответ из-под опущенных бровей, — не должен панк со сцены про какую-то попсовую куклу петь.

— А почему бы панку не решать, что ему петь? — парировал Князев.

— А я тебе о чем?! — взорвался Миша, — не должен и все тут!

— Что «все»?

— Да сопли это, Князь. Потяжелее музыку надо делать, понимаешь, да?

— Мы только благодаря этим «соплям» Юбилейный и собрали.

— А это вообще! Где это видно было, чтобы панки стадионы собирали?

— А что в этом плохого? Сам-то прыгал щенком не глаженным, когда узнал.

Миша напряженно фыркнул, повертел в руках бокал, подбирая слова. В воздухе повисла неловкая пауза, когда каждый из них медленно прокручивал и взвешивал аргументы — не столько для оппонента, сколько для себя.

— Дело в сути, — не унимался Горшок, — панк — он про протест. Про то, чтобы плевать на правила, рвать шаблоны, показывать системе кулак. А ты мне про стадионы, про Юбилейный этот несчастный. Это уже не протест… Это шоу…

Князев закатил глаза.

— А кто сказал, что протест не может быть на стадионе? Что он обязательно должен прятаться в подвальчиках и играть для тридцати человек? Мы все то же самое говорим — только громче. И людей нас больше слышит. Хорошая музыка она для всех должна быть.

— Если она для всех, то это попса, — отрезал Миша.

— Это панк-рок, Горшок!

— Мы группа из андерграунда, которая ненавидит шоу-бизнес, ненавидит попсу, не играет заказняки. Понимаешь, да? Когда ты выходишь на огромную сцену, ты уже часть системы. Ты продался.

— Продался?! — Андрей резко подался вперед, едва не столкнувшись с Мишей нос к носу, — а кто определяет момент, когда ты «продался»? Когда первый альбом выпустил? Когда на радио попал? Когда люди начали на концерты приходить? Может, панк — это не про количество зрителей, а про то, что ты им говоришь?

— Если ты такой панк, то отсоси мне прямо сейчас, — Горшок ощетинился, заходясь мелкой дрожью от вспыхнувшей ярости, — или зассал?

Князев на мгновение замер. Осоловело хлопнул глазами, но тут же подобрался, собираясь с мыслями.

— Главное, чтоб ты не зассал, Миш, — произнес он пугающе ледяным тоном, и в этом спокойствии было куда больше вызова, чем в только что брошенной грубой фразе.

Горшок дернулся, будто от пощечины. Ярость, до того застилавшая пеленой глаза, на секунду потухла, сменившись растерянностью — он явно не ожидал такой реакции. В зале повисла тяжелая тишина: остальные музыканты, старательно делающие вид, что погружены в свои разговоры, теперь украдкой косились в их сторону.

Андрей медленно откинулся на стуле, не отрывая испытующего взгляда от Миши. Его пальцы неспешно выстукивали ритм по столешнице — будто отсчитывали секунды перед взрывом. Глаза сверкнули озорным блеском.

Он поднес бокал к губам и сделал несколько глотков, прежде чем с плохо скрываемым раздражением отставить его в сторону.

Его демоны недовольно поднимали головы, с хрустом потягиваясь. Разбуженные молчаливой злостью хозяина. Они ворочались в глубинах сознания, шептали едкие подсказки, толкали к резкому слову. В крови забурлил адреналин, пульсируя в висках, подстегивая нервы. 

Андрей провел ладонью по столу, словно стирая невидимую пыль.

И никто. Совсем никто не заметил, как он, нарочно зацепив нож, уронил его на пол. Тот, звякнув о мраморную плитку, отскочил под стол.

Миша злился. Было видно, что злился, что его задело это самопровозглашенное князевское великолепие. Каждая жилка натянулась, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Он обиженно засопел и надул губы. С равнодушием возвращаясь к своей тарелке, ковыряя разломанный пополам картофель, чувствуя, как окончательно умирает аппетит. 

А все вокруг продолжали хохотать и веселиться, и совершенно никому не было дела до треснувшего мишкиного достоинства. Смех, звон бокалов, обрывки разговоров — все сливалось в один монотонный гул, будто отделявший его от остальных невидимой стеной. И он так и замер, сжимая пальцами вилку до побелевших костяшек, когда чья-то ладонь по-хозяйски нырнула под джинсовую штанину.

Миша от неожиданности прикусил язык. Резкая боль на мгновение вытеснила злость, заставив его вздрогнуть.

Сначала он решил, что ему показалось. Но рука под столом стала увереннее. Погладила лодыжку, задирая ткань. Подушечка большого пальца покружила вокруг выступающей косточки. Миша поерзал, желая отстраниться, но открывшаяся полоска кожи стала шире. Ладонь заскользила выше — по бледной голени — приглаживая мягкие волоски.

Понимая, что ужин на этом окончен, и больше в него не влезет ни кусочка, он отчаянно старался не подавать виду о том, что происходит под столом. Он сдавил в кулаке столовое серебро с такой силой, что едва не согнул его пополам.

Миша почувствовал, как кровь прилила к лицу.

Он попытался отодвинуться, но пальцы сжались только крепче. Андрей явно наслаждался ситуацией и своим выигрышным положением: его ладонь то замирала, то снова двигалась. Дразняще медленно. Будто проверяя, как долго Горшок сможет сохранять видимость спокойствия. Миша старался сосредоточиться на чужом разговоре, но слова доносились до него словно сквозь вату, а каждое движение под столом отвлекало. Но рука не останавливалась. Пальцы мягко обвели изгиб колена, задержались на мгновение, а затем двинулись дальше — к бедру, неторопливо выводя круги на внутренней стороне. Миша резко втянул воздух сквозь сжатые зубы. Ему казалось, что все вокруг вот-вот заметят его состояние, что кто-то обязательно обернется и увидит, как дрожат его руки, как краснеют щеки.

Миша залпом допил вино в бокале.

Руки под столом раздвинули его колени. Миша хотел было вскрикнуть и возмутиться, но тут же осекся, сложив как дважды два отсутствие Князева и наглые поглаживания. Воображение зашлось в предвкушении.

Он машинально отправил в рот несколько кусочков запеченных овощей и проглотил их, даже не жуя. Он почти не почувствовал вкуса.

Ладони повели выше, легко царапая ногтями ногу через ткань джинс, грозясь вот-вот коснуться промежности, а затем…

Исчезли.

Тело отреагировало раньше, чем разум: по спине прокатилась волна душащего озноба, сердце загрохотало в висках. Он замер, боясь пошевелиться. И не было никакой возможности свести ноги вместе. Было только томительное ожидание, от которого сладко потянуло внизу живота. Где закручивалась огромная, давящая, дрожащая пружина. От осознания того, что Князев собирался сделать (или не сделать, что было еще хуже) становилось невыносимо жарко. Что Миша собирался ему позволить... Что все это происходило в общественном месте, в сраном ресторане... И кто угодно мог бы сейчас их застукать, если бы заинтересовался отсутствием Князева или просто заглянул под стол. Какая бы у них была реакция?

Ему казалось, что все смотрят.

Он думал об этом и заводился совсем как школьник.

Горшок на секунду крепко зажмурился.

Возбуждение тягучей волной затопило мозг. И мысли закрутились только вокруг возобновившихся прикосновений. А потом он чуть не всхлипнул. Позорно так. Как Андрей сказал — как щенок не глаженный. Потому что горячий рот прижался к его паху, обдавая жарким влажным дыханием прямо через одежду, и тут же отстранился. Порыв воздуха, скользнувший по остывающей ткани, ощущался как ледяная игла, пронзившая его до самой макушки. Миша дернулся, согнувшись пополам, едва не ударившись локтем о стол. Зубы невольно скрипнули друг о друга, сдерживая рвущийся из груди полустон-полувсхлип.

Вокруг продолжали смеяться, переговариваться, звенеть приборами и бокалами. Никто не обращал на него внимания. Никто не видел, как он ерзал и извивался, словно загнанный в угол зверь, не в силах ни двинуться, ни закричать. Никто не замечал, как его грудь вздымалась чуть чаще, чем положено.

Ему было так стыдно, что он с трудом боролся с желанием пулей выскочить из банкетного зала. А еще, чтобы эти прикосновения никогда не заканчивались.

Глупое, доверчивое тело.

Горячий рот снова — на этот раз тверже, настойчивее. Губы потерлись о выпирающую ширинку, а напряженный язык мучительно медленно обвел ярко очерченные контуры возбужденного члена. Так крепко не стояло уже очень давно.

Захотелось раскрыться для него. Но Миша терпел, замерев в таком положении, в каком его оставили. С широко раздвинутыми ногами, с нелепо зажатой в руке вилкой. Непонимающий, возбужденный и мокрый, наверняка краснеющий пятнами. Щеки горели огнем, и он старался спрятать лицо за шторкой отросших волос и втянуть багровеющую от стыда шею в плечи.

Взгляд глупо уткнулся в тарелку Леонтьева.

Просто так вышло.

Потому что нужно было за что-то зацепиться. Заземлиться. Удержаться за что-то из этой реальности, чтобы не отлететь окончательно.

Он бездумно смотрел перед собой, не соображая. Чувствуя лишь как низ футболки задирался под суматошными пальцами, а любопытные губы по-прежнему исследовали его промежность, от чего каждая мышца напряглась до предела.

Андрей не торопился.

Это было похоже на лихорадку. Дикую, самую невыносимую, от которой на лбу выступила испарина, а по спине одна за одной скатывались бисеринки пота. Пружина внизу живота затягивалась все сильнее, отчего по телу пробежали мурашки.

И он не сдержался.

Сделал почти неуловимое, почти незаметное движение бедрами вперед. Не отстранился, а придвинулся ближе. Андрею такую инициативу пояснять не нужно.

Влажные губы дразнили, играли. И Миша поймал себя на мысли, что готов умолять его продолжить то, что он так бесцеремонно начал. И…

Под столом громыхнула пряжка ремня, и поддалась ловким пальцам молния ширинки. Внутренности ухнули куда-то вниз, подобно тому, как летит вниз вагонетка американских горок. Зрачки расширились.

Почти сразу же штаны оказались приспущены. Заражаясь этим безумием. Приподнимаясь, помогая, чтобы Андрею было удобнее, Миша сдвинулся ближе к краю дивана, прячась за скатертью в пол. Андрей медленно оттянул резинку трусов, на которых уже темнело пятнышко смазки. Член, твердый, как камень, стоял прямо перед ним, влажный и немного блестящий от этой влаги. Изнывая от желания и требующий разрядки. Вздрагивающий от каждого неровного вздоха.

Андрей несмело сомкнул пальцы у самого основания и аккуратно повел вверх, касаясь нежной кожи, еле сжимаясь. Казалось, что в обоих ушах синхронно зазвенели поручиковские тарелки. Руки обхватили ствол кольцом и продолжали неторопливо двигаться, размазывая капли вязкой смазки по всей длине. Миша только сейчас понял, как сильно он хотел эти руки, как сильно хотел эти губы, и как от этого член обильно сочился предэякулятом, так что Князеву даже не пришлось слюнявить ладонь. Он погладил большим пальцем гладкую упругую головку, покружил вокруг крошечной дырочки, надавил, удерживая второй рукой мишкино бедро, не давая свести колени вместе.

Тянущий, тугой жар, от которого сводило желудок.

Глаза закатились под веками.

Все это напоминало сладостную пытку. Это было так невыносимо и одновременно прекрасно, что лучше уже и быть не могло.

А в следующую секунду Андрей обхватил губами головку. Влажно, горячо. Осторожно опускаясь, вбирая больше, помогая себе руками. Миша почувствовал, как горячий и твердый язык коснулся его, пощекотав уздечку, отчего тут же поджались яйца.

Он вздрогнул, обведя бешеными глазами гостей. Каждый был занят разговорами или ужином в своей тарелке. Никто не смотрел в его сторону, и он мог спокойно наслаждаться процессом, ощущая весь спектр остроты ощущений.

Набрав полную грудь воздуха, он даже задержал дыхание, врезавшись затылком в спинку дивана. Он не заметил, как андреевы руки сжались чуть сильнее, как тот стал брать глубже, как сам изо всех сил сжимал ягодицы, несмело подаваясь тазом навстречу, как быстро Андрей приноровился к этим движениям. То, что Миша сейчас испытывал, он затруднялся описать хотя бы одним примерно подходящим словом.

Его взгляд становился откровенно голодным.

Ему было так ужасно стыдно, как никогда не было и так одновременно хорошо от того, как Андрей принимал у него в рот. Миша мечтал опустить взгляд и наткнуться на осветленную макушку, ритмично двигающуюся под столом. Хотел смотреть, как его член раздвигает эти губы. Опухшие, причмокивающие, зацеловывающие. Он так хотел слышать его сейчас. Все эти пошлые, хлюпающие и давящиеся звуки, от которых голова бы шла кругом. Но он не слышал ничего, кроме неясного звона в ушах, гомона голосов и музыки. Он хотел смотреть в андреево раскрасневшееся лицо, смотреть, как дрожат ресницы, отбрасывая длинные тени на порозовевшие скулы, смотреть, как от стараний хмурятся светлые брови и как слюна стекает по подбородку.

Он кончит прямо сейчас. Кончит или умрет в эту самую минуту. Только от этих дразнящих порхающих движений языком. Только от мягких губ. И невыносимого жара чужого рта. Князев не брал даже наполовину, задевал зубами, но Мише было достаточно. Достаточно того, что это был Андрей.

Горшок шумно сглотнул, ощутив, как сильно пересохло в горле. Дрожащей рукой вцепился в бокал, чуть не расплескав обновленное содержимое, сделал пару больших глотков.

Кто-то обратился к нему. Миша не расслышал, и его окликнули снова:

— Мих, — Леонтьев напротив со своим вечно озабоченным страдающим выражением лица смотрел на него с такой внимательностью, что у Миши сердце пропустило удар.

— Чего? — гаркнул он, стараясь не выдать себя.

— Ты какой-то… — Саша замолчал, подбирая слова, — странный. Отлетевший, что ли? — тихо спросил он, наклоняясь ближе.

— Ниче не… — начал было Миша раздраженно, но Андрей царапнул его ногтями через брюки, предупреждая, — нормальный.

— Какой-то ты красный. Водички, может, тебе?

Водички.

Ему бы ведро воды на голову вылить, чтобы унять наконец этот жар. Который бухнулся вниз живота, концентрируясь там, затягиваясь тугим давящим узлом.

— Не надо ниче, — отрезал Миша, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Просто… жарко, — пробормотал он, не соображая, что несет.

— Может, выйдешь проветришься? — предложил Саня с легкой тревогой в голосе.

— Потом, — выдохнул он, с трудом сглотнув.

— Слушай, — продолжил Ренегат, совершенно не замечая мишкиной внутренней бури, — может, обсудим после ужина детали нового альбома? У меня есть парочка идей.

— Ага, — процедил Миша, едва слушая.

Реник тут же отстал, получив удовлетворительный ответ, а Горшок уткнулся в свою тарелку, словно решил там спрятаться.

Андрей услышал. Наверняка он услышал, что Миша с кем-то заговорил. И ему это не понравилось. Он хотел его внимание целиком.

Хотел панка — получай. Посмотрим, как ты с этим справишься.

«Да, Лось, все в порядке», — едва не хохотнул Князев.

Придвинувшись ближе, Андрей взял так глубоко, как только мог. В уголках глаз выступили слезы. Проехавшись по нёбу, головка скользнула в горло. Миша дернулся и заскулил, испуганно заткнув рот кулаком.

Князев, сука, что ты творишь?

Тугая резинка нижнего белья впивалась в основание яичек и, казалось, оттягивала их только сильнее.

— Ты точно в норме? — вдруг напоследок решил осведомиться Ренегат.

— Да в порядке я, отъебись, Сань, — резко ответил Миша, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

Мише так хотелось толкнуться навстречу. Нормально. По-настоящему. С остервенением трахать андреев рот, чтобы до слез и соплей, чтобы до искр из глаз, чтобы вцепиться в эти цыплячьи отросшие пряди на затылке и не дать ему отстраниться. Его затрясло.

Андрей, приноровившись, задышал глубже, расслабился и, обхватив плотнее губами, и сообразив, как не царапаться зубами, активно задвигал головой. Миша не мог поймать ритм, потому что Князев постоянно менял и технику и темп. Так что он балансировал на грани вот-вот, еще так, кажется, сейчас, только не останавливайся, как Андрей замедлялся — целовал медленно, дрочил с оттяжкой. Он готов был заскулить от того, как одновременно хорошо и невозможно это было.

И ведь Андрей даже не знал, что мучает его. Или знал и делал это осознанно. Ему нравилось то, каким отзывчивым, податливым и уязвимым, оказывается, мог быть Мишка. Для него.

Он почти толкнулся навстречу. Прямо между раскинутых длиннющих ног. Ох, эти ноги… Сколько же он грезил вот так — между призывно раздвинутых бедер. На коленях перед ним. Вжимаясь стояком в обивку дивана, сходя с ума от трения о джинсовую ткань. Подаваясь к нему вместе с размашистыми движениями пальцев. Срываясь на рычание. Которое вибрацией прокатилось по гортани. Миша ощутимо задрожал. И Андрей наслаждался тем, как его бедра попытались сжаться.

Тугие движения, от которых головка плотно гладила скользкое нёбо становились все резче, быстрее. И тогда Андрея захлестнуло какое-то садистское удовольствие, какой-то нездоровый интерес.

Как ты кончишь, Миш?

Тихо, захлебываясь собственными вздохами или, наплевав на все, будешь стонать в голос и сделаешь это при всех?

Ох, черт.

Самый лучший минет в его жизни, грозился обернуться самым тихим оргазмом. Еще тише, чем когда в шестнадцать лет, представляя себе такого Князева, он задыхался под колючим одеялом в душной комнате. Когда в этой самой комнате младший брат давно уже мирно сопел на соседней кровати, а матрас под тяжестью и резкими, почти яростными фрикциями в кулак, предательски поскрипывал; резинка трусов больно впивалась в запястье, а пальцы ног судорожно поджимались перед оргазмом.

Миша чувствовал, как мелко задрожали колени, и как крепко вцепился в них Андрей, не давая свести вместе. Как напряглись мышцы бедер и живота. И как член елозил по языку, то и дело исчезая в горячей сжимающейся тесноте.

Мозг, отупленный возбуждением, соображал туго. Миша на секунду задумался, что даже не сможет предупредить Андрея, когда будет слишком близко. Представил, как охуенно будет спустить Князеву в рот при всех и не заметил, как вцепился в обивку дивана обломанными ногтями.

Внутри все запекло от желания, каждой клеточкой отзываясь на прикосновения языка, губ, пальцев — дыхание срывалось на хрип. И Князев, сука — умница, моментально сообразил, что к чему. Интуитивно ориентируясь, не сбиваясь, не меняя ритм, не останавливаясь. Умница-умница, такой хороший. Двигал рукой так правильно и так нужно, подводя к долгожданной разрядке. Тело доверчиво отзывалось, подставляясь. Будто каждый сантиметр кожи стал чувствительнее в тысячу раз.

Миша на всякий случай прикусил костяшки пальцев. Он был уже совсем близко, когда…

Ласкающие движения внезапно остановились.

В паху тяжело пульсировало.

Кончить хотелось невыносимо.

Колени схлопнулись, потираясь друг о друга.

Нужен был Андрей. Нужен его рот. Распахнутый, открытый перед ним, горячий и влажный. Ласкающий языком. Он врывался бы в него хаотичными толчками. Глубоко, сильно, быстро. Самая настоящая одержимость.

Он мог думать только об этом. Срываясь на бесстыжий скулеж, затыкая ладонью рот, хрипя пересохшим от возбуждения горлом. Глаза зажмурились сами собой, брови страдающе заломились домиком, бедра подрагивали — все сжалось внутри горячо-горячо, а затем расползлось охуительным оргазмом, ошпаривая новой тягучей волной от макушки к низу живота.

Умирая, оживая.

Тело, до того натянутое как струна, обмякло, блаженно растекаясь на диване в сладкой неге.

Под веками заплясали звездочки. Они никуда не делись, даже когда он открыл глаза, чтобы оценить обстановку — они сверкали как застуженный снег по всему банкетному залу: в его собственной тарелке, на задумчивом лице Реника, в хрустальной люстре под потолком.

Он чувствовал себя беспомощно, уязвимо и стыдно. Охуенно, как никогда раньше.

Миша почувствовал, как сперма, остывая, потекла по вздрагивающему члену, срываясь каплями на пол. Последние несколько мгновений он терпел из последних сил, но это сделало оргазм только ярче.

Он старался как можно быстрее отдышаться и прийти в себя, пока никому не было до него дела. Он чувствовал, что дышит слишком жадно и часто. Ему будто не хватало кислорода. Воздух в зале стал невыносимо жарким и тягучим как кисель.

Влажные губы быстро ткнулись в коленку, руки заправили нехотя опадающий член в трусы и застегнули брюки. И на этот раз исчезли окончательно.

Словно на зло все вели себя как ни в чем не бывало. Миша даже не заметил, как Андрей материализовался на своем месте будто по волшебству, чинно, как какая-нибудь девица промакивая подушечками пальцев уголок губ. И при этом он выглядел совершенно естественно, даже…идеально?

Будто не он только что вытворял черт знает что с Мишей под столом. Андрей поймал его ошарашенный взгляд и буднично задрал одну бровь в немом вопросе. И если бы не огонь в потемневших от возбуждения глазах, он мог бы поклясться, что это не Миша только что извивался на диване, заходясь в собственных вдохах и выдохах. Пальцы все еще чувствовали под собой прикосновение ткани и горячую влажность.

И в этой угольной завораживающей черноте он по словам мог прочитать вопрос.

Что. Это. Было.

Горшок смотрел на него, не мигая, и Князев улучил момент, делая невообразимое. Он положил палец на язык и втянул его в рот по самую фалангу, с завидным удовольствием облизывая его так, как облизывают мороженое или сахарный леденец на палочке —медленно, с наслаждением, будто смакуя последний кусочек.

Горшок застыл, широко раскрыв глаза. Его брови поползли вверх, а дыхание сбилось. В зале, еще секунду назад наполненном разговорами, смехом и музыкой повисла оглушительная тишина — или ему это только показалось?

У него не было сил смотреть дальше. Он чувствовал, что возбуждение поутихло, но никуда не делось, грозясь вот-вот накрыть новой волной, если Андрей не остановится прямо сейчас. Он же заведется сейчас с полпинка, не хуже, чем в подростковые годы!

— Перестань…Пожалуйста, — взмолился он. Даже не шепот, быстрый выдох.

Князев, ничуть не смутившись, медленно выпустил палец изо рта и улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой.

— Перестать что? — Князь удивился почти искренне, слегка склонив голову набок.

Честное слово, он доведет его до ручки.

Миша сжал кулаки. Он чувствовал, как жар с новой силой приливал к щекам — то ли от гнева, то ли от неловкости, которую он изо всех сил пытался скрыть.

— Ты знаешь, о чем я, — выдавил он, стараясь звучать твердо, но голос все равно дрогнул. — Прекрати это …эти свои «штучки».

Князев пожал плечами, стараясь скрыть торжество: затея сработала.

— Впечатлен?

Горшок моргнул, тряхнул головой, будто пытаясь сбросить наваждение. Он стиснул зубы. Ему отчаянно хотелось ответить колкостью, резко осадить Андрея, но тот смотрел на него так откровенно, что злость вдруг отступила, сменившись досадой напополам с растерянностью.

— Дурак.

Князев расхохотался — громко, открыто, запрокинув голову.

— Может быть, — отсмеявшись признал он. — Но тебе ведь это нравится.

В карих глазах мелькнуло что-то — смесь раздражения, недоумения и невольного восхищения дерзостью Андрея. Миша сжимал и разжимал кулаки, затем почесал щеку, нос, провел ладонью по затылку, отводя взгляд. Князь почти ликовал: искрился этим восторгом, сверкая синими брызгами, словно внутри него вспыхивал и рассыпался снопами праздничный фейерверк.

— Ну что, Горшок, сдаешься? — с легкой насмешкой спросил он, чуть наклонившись вперед, — кто теперь из нас настоящий панк?

Его глаза блестели, а на губах играла победная улыбка.