Пулония.

— И как ты?

А в ответ — молчание.

— Ясно.

На самом деле, тихое скрипение от поворота его головы, лёгкого наклона вперёд или движения пальцев рук всегда было красноречивее любых слов. Сандроне не привыкла думать о неодушевлённых предметах как о живых; однако Пулония — совсем другое дело.

Он был подле неё с самого своего создания, — рождения, как она бы выразилась позже, — он служил ей верой и правдой, на какие способна его вычислительная сторона — и отсутствие эмоционального модуля. Он — часть её.

Она ведь старательно ухаживает за ним: чистит, вовремя проводит диагностики всех систем, создаёт улучшения, что позволяют ему быть эффективнее. Ведь это и есть его миссия в этом мире — быть полезным. И без разницы, как делать это: рассчитывая формулу мира, убираясь в её лаборатории или заваривая ей очередной чайничек чая.

Если так подумать, Марионетка многим ему обязана.

Он — часть её жизни;

она — вся его жизнь.

Пулония только и делал, с самого своего создания, что ошивался рядом с ней и Аленом: куда ж ещё ему деваться? Никто другой и наполовину не подозревает, на что действительно способно наследие гениального механика — только он сам и его лучшее творение.

— Надеюсь, в этот раз обойдёмся без выковыривания лепестков из твоей шляпы? — и посмеивается: мол, действительно нелепая ситуация произошла с ними на прошлой неделе, или месяц назад.

Или годы, столетия — даже сейчас она старается запоминать все моменты рядом с кем-то, кто ей дорог; кем-то, кто является последней ниточкой, связывающей её и Алена, прошлое и настоящее. Тем, кто всегда был и будет рядом — такое ощущение, что до конца её дней или пока не придёт время исполнить их предназначение. Она старалась не думать о таком исходе событий; она старалась впитать в себя каждую деталь того или иного дня, когда случалось что-то необычное.

Иногда грустные, иногда забавные события переплетались между собой в очень длинную цепочку её жизни. Нет, их жизни — пусть Пулония и не способен воспринимать это как что-то важное.

Для него каждое несоответствие намеченному графику — преграда.

Для Сандроне, в общем-то, тоже — только она способна разглядеть в этой преграде что-то ещё.

Как грустно.

“Было бы в разы легче, если бы у тебя тоже было достаточно эмоционального интеллекта, чтобы мне было с кем поболтать,“ — думает она, в очередной раз расправляя складки на его одежде: Пулония снова не вписался в поворот когда они ходили по магазинам.

“Было бы гораздо лучше, если бы...“

— Было бы гораздо лучше, если бы мне не приходилось думать о таком.

Сандроне слышит, как он наклоняет голову в сторону — будто понимает, о чём речь. Она, как и всегда, находит это забавным, — даже милым, — но в этот раз улыбнуться не может.

Что-то в этом такого... дурацкого по её меркам. Особенно скверного, в отличие от остальных мыслей сегодня.

— Даже среди Предвестников становится одиноко, — сквозь зубы сипит, хмурясь да поглядывая куда-то в сторону, — знаешь же, каково на вкус это чувство: что ты никуда не вписываешься?

Нет, не знает.

— И я знаю. Не то чтобы это меня беспокоило, — даже перед ним она жаждет оправдаться и замести под ковёр свои чувства, — но это так...

Глупо.

— ...бесит. Не представляешь, — да, не представляет. Она смиренно поднимает на него глаза. — Никто из них мне по-настоящему не нужен. Здесь просто становится слишком тихо и я не могу ничего с этим поделать.

В доме Алена тоже иногда было тихо. Но, в основном, там царил беспорядок: все присутствующие спотыкались обо что-то, чем-то шуршали, на чём-то писали; что-то поливали и что-то заваривали.

Там что-то жило; что-то всегда было рядом и успокаивало своим тихим шорохом.

В её мастерской точно так же; только за этим шумом нет ничего, что она могла бы назвать... живым. Хотелось бы сказать “родным“ — но она провела в этом всю жизнь. Кто она такая, чтобы не звать механический скрип — родным?

Пулония сочувственно опускает плечи, предлагая ей руку.

Она соглашается и кладёт свою на его огромную ладонь.

— Ты меня понимаешь.

Да, понимает.

— Всегда понимаешь.

Всегда понимает.