Пугачевский порядок

Как выглядела власть в бунтующей России

В первой части этого цикла рассказывалось, почему за самозванцем, провозгласившим себя императором Петром Федоровичем, пошли и казаки, и крестьяне, и кочевники. Но что же хотел устроить на подконтрольных повстанцам землях Емельян Пугачев? Едва ли имеет смысл говорить, что у решившихся на бунт имелись какие-то четкие представления о том, как организовать государственную власть. Тем не менее, вступив в борьбу с правительством, предводители бунта должны были руководствоваться какими-то представлениями о справедливости, о правде и о том, как управлять подконтрольными территориями.

С развернутым знаменем

Примечательно, что одним из первых шагов в подготовке к восстанию стал выбор знамени.

Яицкий казак Иван Зарубин, вошедший в историю по своему прозвищу Чика — участник восстания яицких казаков 1772 года, одним из первых «признавший» в Пугачеве императора Петра III, поручил нескольким товарищам важное задание: «А вы-де поезжайте в городок и купите материи на знамена и все что должно исправлять надобно проворно». Как было установлено на следствии после разгрома и поимки Пугачева, на закупку в Яицком городке необходимых для знамен материалов (шелка, шнуров и других товаров) было собрано и потрачено 10 рублей (относительно заметная сумма для тех времен), шитьем знамен занимались в доме казака Михаила Кожевникова, у которого Пугачев, уже объявивший себя Петром III и разыскиваемый властями как самозванец, жил какое-то время накануне выступления.

Казаки не особенно думали над символикой. Как рассказывал Пугачев на первом после пленения допросе, «На полотных ничего другова нашито не было, как одни кресты раскольничьи». Однако белого шелкового знамени с восьмиконечным крестом в тех краях было достаточно, чтобы обозначить, что выступление поднимается «за правое дело» и что те, кого уже более 100 лет преследовало и дискриминировало государство, теперь призываются под эти знамена.

Крестом и бородою

Пугачев ⁠действительно, начиная с самых первых манифестов, отменял все ⁠притеснения против ⁠раскольников — жалуя всех «крестом ⁠и бородою». Стоит отметить, что при ⁠краткосрочном царствовании подлинного Петра III в России дискриминация старообрядцев ⁠была ⁠заметно смягчена, и это разумеется, помнили яицкие казаки-староверы, так что подобные жалованья были дополнительным подтверждением легитимности Пугачева как Петра Федоровича.

По многочисленным фактам притеснения официальной церкви и утверждения верховенства старообрядческих правил может создаться впечатление, что защита и установление старой веры были важными элементами пугачевского выступления. И действительно, во многих взятых Пугачевым крепостях Оренбургской линии присягавших самозванцу солдат заставляли во время клятвы креститься именно двумя перстами (грозя в ином случае отрубить пальцы), а от священников требовали проводить службы по правилам старого обряда. А сами яицкие казаки во время бунта допускали надругательства над никонианскими церквями: въезжали в них на лошадях, стреляли по образам и позволяли себе другие святотатства. Все так.

Однако массовым явлением это было только до тех пор, пока бунт ограничивался землями, которые казаки-старообрядцы считали своими. Как только пугачевцы отошли от Оренбурга и устремились на запад, к территориям, где укоренена была именно официальная вера — ситуация изменилась. Тут уже никого не волновало, трехперстно или двуперсно крестились те, кого приводили к присяге императору Петру III, а сам обряд присяги часто совершали священники официальной российской православной церкви. Более того, сам Пугачев в занятых городах и крепостях посещал не старообрядческие, а официальные никонианские церкви. При этом в манифестах, направляемых нерусским народам, Пугачев жаловал их «верой и обычаями» — то есть правом свободно отправлять свои верования и руководствоваться традициями.

Так что территория, охваченная бунтом, в каком-то смысле была зоной самой широкой веротерпимости.

«Императора каруна»

При «императоре Петре Федоровиче» существовала особая «Военная коллегия» с достаточно разнообразными полномочиями — она занималась организацией снабжения повстанческих войск, изданием указов для решения разных текущих вопросов на захваченных землях и прочими делами, которые полагается решать оперативным органам власти.

Большинство входящих в коллегию судей были неграмотны, однако это никак не мешало им выпускать многочисленные документы. В сознании бунтовщиков написанные на бумаге документы — необходимый атрибут власти и без него она теряет свою силу и весомость. Чтобы система работала, служили «повытчики», набранные из имевших опыт писарской службы. У отдельных отрядов также бывали свои канцелярии. Так управление войском и территорией при помощи письменных документов действовало среди преимущественно безграмотных повстанцев.

Чтобы написанный на бумаге документ, особенно важный, имел силу — на нем должна стоять печать. А потому документы, подписанные от имени Пугачева, а также его влиятельных сподвижников, обязательно снабжались печатями — ну а штампы для таких печатей брались, разумеется, какие попадались под руку. Потому не удивительно, что некоторые пугачевские документы снабжены, например, изображением неизвестного дворянского герба. Если в захваченных пугачевцами городах обнаруживались мастера, способные вырезать штампы, им давали такие поручения, но и мастера руководствовались весьма приблизительными представлениями о том, что такое «государева печать», а надписи составляли так, как умели, — в частности, в последние месяцы бунта на документах, выпускаемых от имени Пугачева, стояла печать с надписью «Петра III Б.М. императора каруна» с изображением неизвестного мужчины в латах. Едва ли это, впрочем, снижало доверие к содержанию документов у тех, кто уже решил признать «Петра Федоровича».

Но что же эти коллегии писали в своих документах с комическими печатями и без? Когда Пугачев осаждал Оренбург, а повстанцы не двигались с места, коллегия издавала разные указы, касающиеся порядка на занимаемой территории. Несколько таких указов предписывали «не чинить обид» жителям со стороны воинских отрядов. В частности, в ответ на жалобы казака Кирилла Разнолишникова, поставленного Пугачевым командиром крепости Нижне-Озерной, что проходящие мимо отряды «делают ему, Разнолишникову, и протчим обиды и раззорения», предписывалось новых участников грабежей «тотчас поймав, и по поимке присылать за караулом в вышереченную Военную государственную коллегию».

Отдельной заботой было «ограждение» русского населения, проживающего на башкирских землях. Поскольку «Петр Федорович» успел пожаловать башкир «землями, травами, законом и обычаями», башкиры, присоединившиеся к Пугачеву, резонно заключили, что все, находящееся на их традиционных землях, принадлежит им, а поселившиеся там русские оказываются вне закона. Так, в частности, получив сведения, что «при разных старшинах башкирские и мещерятские команды находящиеся около города Уфы разные руские жительства и помещичьи деревни, которые усердно покорились, и не только их самих помещиков, но и людей до основания раззорили», военная коллегия предписала действующему около Уфы атаману Чике-Зарубину объявить командирам башкирских отрядов, «чтоб они разграбленное имение верноподданному сынове обратно отдали и во всем удовольствовали». Кроме того, атаману поручалось в дальнейшем самостоятельно казнить виновников.

Ну и идеи широкой веротерпимости постоянно требовали властного вмешательства. В частности, назначенному пугачевцами командиром взятой Красно-Уфимской крепости казацкому сотнику Матвею Чигвинцеву отдельно предписывалось от имени Пугачева следить, чтобы «всякаго звания люди — башкирцы или мещеряки — до российских церквей божиих обиды или грабежы как сам их начальник, так и ево команды люди, то есть иноверческие, раззорения никакого бы не оказывали. Да и от веры християнского закона, кто будучи в нем, от того не отпадать».

Разумеется, сам факт издания указа совсем не означал его исполнения. В этом смысле примечательна история крестьянина Данилы Давыдова, помимо прочего, депутата Уложенной комиссии Екатерины, проживавшего в Бугуруслане. Проходившие через Бугуруслан калмыцкие отряды, присоединившиеся к Пугачеву, разграбили город. Давыдов в числе избранных горожан был приведен к Пугачеву, где рассказал о случившемся разорении. Пугачев велел издать указ о защите Бугуруслана, а также о розыске отобранного у обывателей добра. Указ действительно был вручен Давыдову в Военной коллегии, после чего тот честно составил опись украденного в Бугуруслане имущества и отослал ее в ставку Пугачева. Без всякого дальнейшего результата.

И к гневу моему прямо не идите…

Ставка Пугачева была местом, где чинились суд и расправа. Именно к «Петру Федоровичу» следовало отправлять тех, кто был в чем-либо виновен перед новою властью (в том числе и в том, что не признавал самозванца). Коллегия даже издавала отдельные документы против самочинных расправ — хотя, судя по всему, не очень внимательно следила за их соблюдением.

Что из себя могли представлять эти суды, более-менее можно представить из классического описания в «Капитанской дочке». Пугачев не был правителем, милостивым к противникам. Практически во всех манифестах, обращенных к тем или иным народам и сословиям, а также и в именных указах представителям власти указывалось, что «император Петр Федорович» призывает их послужить ему, прощает за какие-то возможные былые прегрешения, но не сулит ничего доброго в случае отказа: «Когда ж кто, на приказании боярския в скором времяни положась, изменит и постречается моему гневу, то таковыя от меня благодеяния и уже не ожидайте и милости не просите и к гневу моему прямо не идите. Сие действительно божием имянем под присягою я сказываю: после истинно не прощу», — так это было сформулировано в манифесте к башкирам.

Однако повстанческое «правосудие» не зависело лишь от настроения одного Пугачева. Ставшие застрельщиками бунта яицкие казаки, желавшие вернуть себе былые вольности, отомстить за обиды, нанесенные после подавления выступления 1772 года, и уничтожить Оренбург с его чиновниками, офицерами и государственной мощью — еще менее были склонны к милосердию в отношении разных носителей власти и, прежде всего, дворян. На следствии Пугачев даже заявил: «Дворян и офицеров, коих убивал большою частию по представлению яицких казаков, а сам я столько жесток отнюдь не был, а не попущал тем, кои отягощали своих крестьян, а командиры — подчиненных».

Впрочем, творивший расправы «император» так или иначе должен был оказываться и источником «милостей» — просто по природе статуса, на который он притязал. Милость также воспринималась как безусловный атрибут высшей власти.

История подпоручика Михаила Швановича (Шванвича), присягнувшего Пугачеву, показывает, какие механизмы «милования» работали в армии Пугачева. Считается, что Шванович — прототип Швабрина из «Капитанской дочки»: Пушкин крайне интересовался его судьбой и одно время предполагал сделать центральной фигурой повести о Пугачеве. Шванович, так же, как и пушкинский Швабрин, был пленен пугачевцами, однако не в крепости, а во время похода. А жизнь же ему сохранила не столько готовность присягнуть «императору Петру Федоровичу», сколько, прежде всего, ручательство пленных солдат, которые отозвались о нем как о «добром» командире, что, собственно, и создало возможность для принятия присяги (можно понять, что вступались солдаты вовсе не за каждого командира).

Та же логика «заступничества» работала и с дворянами. Даже во время настоящего геноцида дворян, который устроили пугачевцы в Поволжье (на правом берегу Волги). На суде у Пугачева, который чаще всего заканчивался кровавой расправой, крестьяне могли спасти своего помещика, показав перед повстанцами, что они не видели от него зла. «Если бы люди просили об избавлении их от смерти, то б они от него злодея избавлены были. Многие такие образцы были, что упрашивали люди и крестьяне», — вспоминала одна помещица, пережившая восстание Пугачева.

Понятно, что далеко не все дворяне собирались просить пощады у самозванца, еще же меньше было тех, кто не нанес своим крепостным какой-либо серьезной обиды.

Ловить, казнить и вешать

К Пугачеву и помимо Швановича приставали лица, имевшие дворянское звание — разумеется, в подавляющем большинстве случаев вынужденно и стремясь сохранить свою жизнь. Как правило, речь шла о небогатых офицерах, владевших несколькими душами крестьян и многие годы занимавших невысокие должности. Таких служак, очевидно, неспособных по своим доходам вести собственно «дворянский» образ жизни, повстанцы не воспринимали совершенными чужаками.

Как показывает судьба некоторых дворян, оказавшихся на территории восстания, пугачевцы достаточно спокойно смотрели на владение дворовыми людьми: в том случае, если у некоторых обедневших дворян оставались во владении лишь слуги, работавшие в доме. Вообще же расправа с дворянами стала главной составляющей пугачевщины уже на последнем ее этапе — когда Пугачев покинул Заволжье, переправился под Казанью через Волгу и, оставив планы занять Москву, начал движение на юг. Именно там он действовал на территориях с традиционным дворянским землевладением и именно тогда издал манифесты к крестьянам, призывая их ловить и истреблять дворян.

Под Оренбургом он делился планами отобрать у дворян крестьянство, платя им взамен жалованье из казны или «писать их казаками». Однако потом на волне всеобщей народной ненависти к дворянам предпочел издать манифест с призывом «оных противников нашей власти и возмутителей империи и раззорителей крестьян, ловить, казнить и вешать, и поступать равным образом так, как они, не имея в себе христианства, чинили с вами, крестьянами». Поскольку одновременно крестьян жаловали вольностью и землями, в деревнях поняли, что «милость» эта дается «Петром Федоровичем» в том числе и с условием истребления их бывших хозяев.

За дворянами началась жестокая и страшная охота. «Прельщенные грубым самозванцем, текут ему вослед и ничего толико не желают, как освободиться от ига своих властителей; в невежестве своем другого средства к тому не умыслили, как их умерщвление», — так объяснял мотивы крестьян в «Путешествии из Петербурга в Москву» Александр Радищев.

Жизнь по-новому

Истребляя дворянскую элиту, пугачевцы почти не трогали представителей других сословий, проживавших на территориях, где разворачивался бунт. Во всяком случае при занятии городов на правом берегу Волги и ее притоках — Пензы, Казани или Саратова, по показаниям следствия, грабились лишь дома бежавших обывателей. Пугачев, как правило, не преследовал городских купцов в городах, через которые проходило его войско,

В занятых городах Пугачев сразу брал под контроль казенные склады. Главным образом винные и соляные. В Пензе какое-то количество вина раздали населению бесплатно. Также бесплатно иногда раздавалась казенная соль — впрочем, здесь существовала норма раздачи по три фунта на человека в качестве разовой акции.

Пугачев в своих последних манифестах жаловал крестьян «соляными озерами без покупки и без оброку», однако долгое время колебался в том, как поступить с соляной монополией.

Он «даровал» соль башкирам, которые обязаны были покупать соль по дорогой казенной цене вместо уплаты ясака, и для которых такие разорительные покупки были одной из причин общего недовольства властью. Однако на территориях, которые долгое время занимали пугачевцы, соль продавалась с казенных складов по 40 копеек за фунт (то есть несущественно ниже прежней старой казенной цены), затем, впрочем, цену резко снизили до 20 или даже 12 копеек. В Пензе на торжественном обеде, устроенном местными купцами, Пугачев вроде бы пообещал сделать соль «вольною», но, так и не принял какого-то твердого решения.

Выступая против притеснений и поборов государственных монополий, он сам, оказавшись властью, стал воспринимать их как важный рычаг управления населением и получения доходов. Логика справедливости заставила его снизить цену, но прагматика власти не дала отменить саму монополию.

***

Сами инструменты власти, действовавшие на повстанческой территории, принимаемые решения и подобие «справедливости», которым руководствовались пугачевцы, могут показаться примитивными, однако их хватало для того, чтобы поддерживать определенный порядок — во всяком случае, пугачевщина, несмотря на ужасы истребления дворянства, не была царством анархии. Интересно, что в сочинении неизвестного автора начала XIX века «О Малой России» действия Пугачева сравниваются с действиями Богдана Хмельницкого, который «поднял (…) против Польши всеобщее возмущение, дворян и помещиков польских истребил, большую часть их крестьян от послушания оных отложил, и по примеру бывшего в наши времена злодея и бунтовщика Емельки Пугачева в козаки обратил». Сложно сказать, творил ли Пугачев спустя 120 лет после Хмельнитчины новую Украину в Заволжье и в центральной России, но представления о том, как может быть устроена вольная жизнь, у запорожца, яицкого казака или русского крестьянина вряд ли отличались слишком сильно.

Пока пугачевщина разгоралась на востоке России, понять и отреагировать происходящее пыталась не только русская власть. Сведения о восстании пытались всеми силами получить и европейские дипломаты в Петербурге, чтобы определить, что это все значит для перспектив российского государства. Об их попытках осмыслить русский бунт и его политические последствия мы поговорим в третьей части нашего цикла.