Публий Овидий Назон

Для русскоязычного читателя имя Овидия, конечно, в первую очередь связано с "нашим всем", с Александром Сергеевичем Пушкиным.

Думаю, среди моих читателей есть даже те, кто в курсе, что во время своей "южной ссылки" Александр Сергеевич даже стал членом масонской ложи "Овидий №25" (произошло это в Кишиневе, почти двести лет назад, в 1821 году).

Очевидны параллели между последней из загаданных цитат и знаменитым советом из "Евгения Онегина":

«Чем меньше женщину мы любим,

Тем легче нравимся мы ей.

И тем ее вернее губим

Средь обольстительных сетей».

Но это отнюдь не единственное "пересечение" между поэтами...

Совсем немного покопавшись, можно обнаружить, например, поэму "Цыгане", законченную уже в Михайловском.

Помните там старого цыгана, отца Земфиры и рассказанную им легенду о "святом старике"?

"И завещал он, умирая,

Чтобы на юг перенесли

Его тоскующие кости

И смертью — чуждой сей земли

Неуспокоенные гости".

Эти соседствующие друг с другом "кости-гости" прямиком отсылают нас к оригинальному латинскому тексту одной из Элегий Овидия:

"Так, если, смерти не зная, мой дух воспарит по эфиру,

       Если Самосский старик прав в заключеньях своих,

Римской тени тогда блуждать меж сарматских придется

       И между варваров стать гостьей печальной навек.

Кости, однако, мои, собрав их в малую урну,

       В город верни, чтоб не быть вечным изгнанником мне".

Собственно, письмо Овидия из "Понтийских посланий" (III, 2), в котором старик гет рассказывает предание об Оресте и Пиладе, и послужило Пушкину образцом для рассказа старика цыгана о самом Овидии ))

И уж конечно, нельзя пройти мимо "Памятника", который, как ни крути, все-таки ближе по смыслу к заключительным строфам "Метаморфоз", чем к Горацию.

Впрочем, сравните сами: соответствующие строфы из "Памятника", извините, напоминать не буду ))

А вот практически подстрочный перевод Овидия:

"Однако я буду вечен и лучшей своей частью вознесусь в надзвездные выси и имя мое будет нерушимо. И как далеко простирается власть Рима над подвластными ему землями, так повсюду будут читать меня уста народа. На протяжении всех веков во славе, если только в предчувствиях поэтов есть какая-то истина, я буду жить".

Пушкина цитировать больше не будем, оставим это пушкинистам, но заметим, что обращение к образу Овидия, особенно во время пребывания "на берегах Понта" для русских поэтов -- это своего рода обязанность. Мандельштам, Ахматова и Цветаева - наверное, самые известные примеры.

Впрочем, после Бродского на это решаются уже только самые отмороженные ))

"Тебе, чьи миловидные черты

должно быть не страшатся увяданья,

в мой Рим, не изменившийся, как ты,

со времени последнего свиданья,

пишу я с моря. С моря. Корабли

сюда стремятся после непогоды,

чтоб подтвердить, что это край земли.

Но, сделав этот обязательный для русскоязычной аудитории реверанс, честно скажу, что в наш блог Публий Овидий Назон попал вовсе не из-за своего влияния на русскоязычную поэзию и даже не из-за того, что он написал самые известные книги эротического содержания в античной литературе.

Хотя, надо признать, что "Наука любви" (которую столь тщательно изучал Евгений Онегин) и "Лекарство от любви", возможно, и попали бы в поле нашего осознанного внимания, даже если бы Овидий ничего другого не написал.

Об этих книгах хорошо сказал Эрик Берн в книге «Секс в человеческой любви. Игры, в которые играют люди в постели»:

«Интересно заметить, что лучшая книга о сексе, столь же полезная в Сан-Франциско и Лондоне, как и в Древнем Риме, была написана 2 тыс. лет назад. Она занимается не специальными способами возбуждения, а практическими вопросами повседневной жизни: где найти девушек, как начать разговор с ними, как поддерживать у них интерес и как обходиться при этом ограниченными средствами. Кроме того, в ней есть и нечто, может быть, еще более важное: как избавиться от любви к ним, если вы отвергнуты". 

Тем не менее, есть и более важные для нас тексты Овидия.

Речь, конечно, в первую очередь о поэме "Метаморфозы", своего рода антологии античных мифов, посвященных теме "превращений", почти полностью написанной Овидием примерно с 2-го по 8-й год нашей эры.

В 8-м году нашей эры, 2009 лет назад, произошло самое трагичное событие в жизни луч­шего из поэтов эпо­хи Авгу­ста, отчетливо разделившее его жизнь на две части, -- До и После.

Овидий был внезапно приговорен частным импе­ра­тор­ским эдиктом Августа к ссылке в самый отда­лён­ный край рим­ско­й империи, в фракийский город Томы (сейчас территория Румынии), туда, где "дальше нет ничего: лишь враги, морозы и море".

В этой истории есть всё, что мы так любим: таинственная причина ссылки, о которой до сих пор гадают историки и исследователи творчества Овидия, собственноручно сожженная автором почти законченная рукопись "Метаморфоз" (впрочем, мы помним, что рукописи такого сорта не горят) и многое другое...

Полуофициальная причина ссылки -- "Книга любви", которая якобы способствовала падению нравов эпохи... впрочем, написана она была за восемь лет до декрета и вряд ли могла стать реальной причиной такой немилости.

Сам Овидий упоминает две причины: "сти­хи и ошиб­ка" (car­men et er­ror). И существует множество неофициальных версий того, что означает "error".

Сам Овидий при­зна­ёт, что заслу­жи­ва­ет более суро­во­го нака­за­ния и что, будь Август менее снис­хо­ди­те­лен, он мог бы лишить его иму­ще­ства и жиз­ни ; его грех "страш­нее убий­ства и под­ло­га"; это "длин­ная исто­рия", "рас­ска­зы­вать кото­рую небез­опас­но"; он стал свиде­те­лем чего-то, это было  "пагуб­ное зло", "пре­ступ­ле­ние"; он был "робок и глуп" и т.д и т.п.

Но нигде поэт не пишет, в чем, собственно, дело. И эта загадка обсуждается историками вплоть до сегодняшнего дня: из правдоподобных я встречал версию, что пятидесятилетний Овидий, невольно оказался свидетелем того, как развлекалась внучка Августа, Юлия со своим любовником Силаном.

Возможно даже, что это происходило на вилле Овидия, при его посредничестве.

Впрочем есть и более суровые версии: об инцесте Юлии с Постумом, своим братом, об участии их обоих в заговоре против Августа, который решили "замять", как "внутрисемейное дело", и о том, что Овидий просто не донес вовремя о происходящем у него на глазах.

С другой стороны, весь Рим знал, если верить Плинию Старшему, что у Юлии был самый маленький карлик в городе... А горе­сти и несча­стья Авгу­ста усу­губи­ло "дру­гое пре­лю­бо­де­я­ние внуч­ки", о котором Плиний не счел нужным упоминать ))

Политическая версия тоже вполне возможна: Овидий часто утвер­жда­ет, что не был заме­шан ни в какой заго­вор с целью убий­ства импе­ра­то­ра; сама мно­го­чис­лен­ность подоб­ных заяв­ле­ний подо­зри­тель­на ))

Но страх смер­ти, кото­рый он так часто упо­ми­на­ет, и мно­го­чис­лен­ные при­зна­ния, что смерть — спра­вед­ли­вое нака­за­ние за его вину, похоже, ука­зы­ва­ют, что он играл какую-то роль в гораздо более тяж­ком пре­ступ­ле­нии, чем пре­лю­бо­де­я­ние.

Даже его сдер­жан­ность в годы изгна­ния, столь тща­тель­но соблюда­е­мая, ещё раз под­твер­жда­ет его опа­се­ния. Тру­сость его дру­зей даже более пока­за­тель­на: многие боя­лись даже при­знать­ся, что зна­ко­мы с ним.

М.Л. Гаспаров, пересматривая в статье «Овидий в изгнании» гипотезы о причинах ссылки поэта, пишет, что каждая эпоха предлагает свое, близкое именно ей, объяснение загадки.

Но в нашем блоге всегда наготове есть версия, которая не могла прийти в голову литературоведам и историкам ;)

Десять лет ссылки сыграли для Овидия ту же роль, что тюремное заключение для Оскара Уайлда и Мигеля Сервантеса, Томаса Мэлори и Даниила Андреева, ссылка для Никколо Макиавелли и Осипа Мандельштама, изгнание из страны для Бродского и Набокова...

За эти десять лет ссылки Овидий дописал и издал наконец "Метаморфозы", пользуясь копиями, случайно сохранившимися у его друзей, а также написал десять книг, среди которых, конечно, главные книги этого периода: "Скорбные элегии" и "Письма с Понта".

Полагаю, с точки зрения некоего эгрегора мировой поэзии вполне логично было поместить поэта такого масштаба в условия, где ему ничего бы не оставалось делать, кроме как писать, писать и писать )))

Процитируем Михаила Леоновича Гаспарова:

"Свой отъезд из Рима он изображает в самых трагических красках. Был декабрь 8 г. н. э., зимнее плавание но Средиземному морю было опасно, корабль чуть не погиб в буре; Овидий переждал зиму в Греции, на новом корабле достиг Фракии, по суше добрался до Черноморского побережья и весной 9 г. достиг места своей ссылки...

Еще по дороге в ссылку Овидию случилось пережить неожиданное: во время бури в Ионийском море, когда кораблю грозила гибель, он поймал себя на том, что в голове его опять складываются стихи. Он был так уверен, что в разлуке с Римом поэзия для него совершенно невозможна, что это ощущение поразило его как чудо. С этих пор поэзия становится для него единственной душевной опорой. За считанные месяцы пути он пишет подряд десять элегий и, уже подплывая к Томам, торопливо дописывает двенадцатую, чтобы с тем же кораблем послать их в Рим, — это была его I книга «Скорбных элегий». Едва устроившись в Томах, он принимается писать длинное, до мелочей продуманное стихотворное послание к Августу с покаянием, самооправданием и мольбой о снисхождении — оно составило вторую книгу «Скорбных элегий». После этого он пишет по книге ежегодно, стараясь закончить работу к весне, чтобы с летней навигацией отправить сочинение в Рим: так в 10, 11 и 12 гг. н. э. были закончены III, IV и V книги «Скорбных элегий». Но в них входило еще не все, написанное Овидием за эти годы. Хотя эти элегии часто написаны в форме посланий, но адресаты в них не названы: поэт боялся навлечь на друзей неприятности. Послания с именными обращениями он не включал в книги и отправлял адресатам с отдельными оказиями. Лишь по окончании пяти книг «Скорбных элегий», уверясь в том, что друзья в безопасности, в 13 г. Овидий собрал эти послания в трех книгах и опубликовал их как бы в виде приложения под заглавием «Письма с Понта» (IV книга «Писем» была собрана и издана уже посмертно). Наконец, одновременно с этими «книгами к друзьям» была сочинена, по-видимому, и «книга к врагу» — поэма-инвектива «Ибис». Так составились десять последних книг Овидия, результат его творчества в ссылке".

Но нас интересуют прежде всего "Метаморфозы".

В первую очередь, -- из-за их влияния на Средневековье: мода на Овидия впервые возникла в ходе Возрождения 11-12 вв., в эпоху, которую окрестили Aetas Ovidiana («веком Овидия»).

В те времена поэты подражали Овидию и в придворных поэмах, посвященных прекрасным дамам, и в поэтических посланиях друзьям, и даже в стихотворных переложениях Библии.

Лишь на Вергилия Данте ссылается чаще, чем на Овидия, и он же - самый упоминаемый автор у Чосера.

В эпоху Возрождения Овидий вновь вошел в моду. Петрарка и Боккаччо просто напоены им, так же как и Монтень, и поэты Плеяды во Франции, и великие писатели Испании и Португалии, среди которых много наших авторов ))

Шекспир, знакомый с Метаморфозами по стихотворному английскому переводу Артура Голдинга, заимствовал немало вставных сюжетов из них ( "Сон в летнюю ночь", "Буря" и многое другое).

Мильтон также многим обязан Овидию, в особенности в своих описаниях (ср. Нарцисс в "Метаморфозах" и Ева в "Потерянном Рае").

И только после Мильтона и Мольера, после перевода "Метаморфоз", вышедшего в 1717, интерес к Овидию начал угасать. Романы доставляли читателю более занимательные сюжеты, по вопросам мифологии куда легче было обратиться к справочнику, и уж тем более в области эротики появились более откровенные сочинения. Что же говорить о нашей эпохе, когда Овидию приходится конкурировать с фейсбуком, гуглом и инстаграммом ;)

Тем не менее, если мы сейчас читаем эти строки, значит, не все потеряно ))

Два алта­ря сло­жи­ла из дер­на Медея,

Спра­ва — Гека­ты алтарь и жерт­вен­ник Юно­сти — сле­ва.

Дикой лист­вой опле­ла и вет­вя­ми свя­щен­ны­ми оба.

Неда­ле­ко откидав из ям двух зем­лю, свер­ша­ет

Таин­ство; в гор­ло овцы чер­но­рун­ной вон­за­ет Медея

Нож и кро­вью ее обли­ва­ет широ­кие ямы,

Чисто­го чашу вина сверх кро­ви она воз­ли­ва­ла,

Мед­ную чашу бра­ла, моло­ка воз­ли­ва­ла пар­но­го;

Льют­ся меж тем и сло­ва, — богов при­зы­ва­ет под­зем­ных,

Молит вла­ды­ку теней с похи­щен­ной вме­сте супру­гой,

Чтоб не спе­ши­ли отнять у тела дрях­ло­го душу.

Милость обо­их снис­кав молит­вен­ным шепотом дол­гим,

Хило­го стар­ца она при­ка­за­ла из дома нару­жу

Выне­сти и, погру­зив его в сон непро­буд­ный закля­тьем,

Слов­но без­жиз­нен­ный труп на под­стил тра­вя­ной поло­жи­ла.

Вот при­ка­за­ла она отой­ти и Ясо­ну и слу­гам,

Непо­свя­щен­ный их взор отве­сти пове­ле­ла от тай­ны.

И уда­ля­ют­ся все. Воло­са рас­пу­стив­ши, Медея

Рде­ю­щих два алта­ря обо­шла по обряду вак­ха­нок.

В чер­ной кро­ви намо­чив рас­щеп­лен­ные факе­лы, дер­жит

Их на обо­их огнях и вер­шит очи­ще­ние стар­ца

Три­жды огнем, и три­жды водой, и серою три­жды.

В мед­ном кот­ле меж­ду тем могу­чее сред­ство вски­па­ет

И поды­ма­ет­ся вверх и вздув­шей­ся пеной беле­ет.

Варит и кор­ни она, в гемо­ний­ском най­ден­ные доле,

И семе­на, и цве­ты, и горь­кие соки рас­те­ний;

В них добав­ля­ет еще каме­нья с окра­ин Восто­ка,

Чистый песок, что омыт при отли­ве водой оке­а­на,

Вот под­ли­ва­ет росы, что ночью собра­на лун­ной;

С мясом туда же кла­дет и пога­ные фили­на кры­лья,

Обо­рот­ня потро­ха, что вол­чий образ зве­ри­ный

В вид изме­ня­ет люд­ской; поло­жи­ла в варе­во так­же

И кини­фий­ской змеи чешуй­ча­той тон­кую кожу;

Печень оле­ня-сам­ца; в состав опу­сти­ла вдо­ба­вок

Голо­ву с клю­вом кри­вым веко­ву­хи сто­лет­ней — воро­ны.

Тыся­чи к этим вещам при­ба­вив еще безы­мян­ных,

Вар­вар­ка, смерт­но­му в дар потреб­ный состав при­гото­вив,

Крот­кой оли­вы седой дав­но уже высох­шей вет­вью

Варе­во ста­ла мешать от дна и до верх­не­го слоя.

Вдруг этот ста­рый сучок, вра­ща­е­мый в меди горя­чей,

Зазе­ле­нел, а потом чрез корот­кое вре­мя одел­ся

В листья и вдруг отяг­чен стал гру­зом тяже­лых оли­вок.

Вся­кий же раз, как огонь из брон­зо­вой брыз­гал купе­ли

Пеной и кап­ли ее упа­да­ли горя­щие наземь,

Зелень явля­лась, цве­ты и густая тра­ва луго­вая.

Толь­ко увиде­ла то, Медея свой меч обна­жи­ла,

Вскры­ла им грудь ста­ри­ка и, преж­ней вылить­ся кро­ви

Дав, соста­вом его напол­ня­ет. Лишь Эсон напил­ся,

Раной и ртом то зелье впи­тав, седи­ну свою сбро­сил;

Воло­сы и боро­да вмиг сде­ла­лись чер­ны­ми сно­ва,

Выгна­на вновь худо­ба, исче­за­ют блед­ность и хилость,

И наду­ва­ют­ся вновь от кро­ви при­бав­лен­ной жилы,

Чле­ны опять рас­цве­ли. Удивляется Эсон и прежний —

Сорокалетье назад — свой возраст младой вспоминает.

P.S. Нет, это не цитата из утраченной "Медеи" Овидия, которая была его самым любимым произведением...

Увы, но текст "Медеи", к несчастью, не дошел до нас, и поэтому мы не можем сравнить ее, скажем, с "Медеей" Сенеки.

Эта цитата взята из "Метаморфоз" (VII, перевод С. В. Шервинского)

И когда мы говорили о влиянии Овидия на средневековье, надо понимать, что влияние было отнюдь не только на уровне поэзии ))

Например, Папу Иннокентия VIII и короля Людовика XI подозревали в том, что они прибегали к подобному лечению и принимали ванны из крови, желая омолодиться. В принципе, современная наука считает, что переливание крови "в небольших количествах, но неоднократно, при определенных условиях, при правильном подборе субъектов, могло бы привести к своего рода частичной дезиндивидуализации среды и, как следствие, к кратковременному обновлению организма».

Способ, которым поддерживала свою красоту венгерская графиня Батори, приносившая ради этого в жертву сотни девушек в своем замке, не выходит за пределы того же круга понятий, и, кажется, его можно принять на веру.

Но это уже совсем другая история )))