Птичка

1

мне в окно залетела птичка. в одно скучное летнее утро. "одно" - как некоторый массив одинаковых, знойных и ослепляющих. "утро" - как говорю я; "полдень" - как говорят люди менее удачливые. она села на оконную раму и робко осматривала мою чужбину. то ли я копировал ее, то ли она меня: оба, без единой мысли за глазеньками, лупились друг на друга какое-то время. наконец изучив мою опухшую физиономию во всей красе, или, что более вероятно, насытивши свое любопытство до грани скуки, она сделала маленький прыжочек на подоконник, обильно осыпанный сухими серёжками орешника и ольхи. видимо почувствов родство с россыпью первоцветов, храбрость наполнила её движения. время от времени поглядывая то на меня, то в сторону своего входа, она все же продолжала вести мой взгляд за ней вдоль подоконника, который совсем скоро встретится со столешницей моего рабочего места. я не сделал ни движения как в пользу того, что не хотел спугнуть ее спонтанное приключение, так и потому что просто не хотел будить мои заспанные, сохранившие линии складок простыней мышцы. наконец под маленькими когтистыми лапками закончился подоконник - один маленький прыжок для птички; одно уставшее утро для человека. мой стол видовал и лучшие времена. хаотично побросанные вещи его не смущали, нет. наверное, если бы когда-нибудь мне выпало несчастье услышать его мысли, я покрылся бы волдырями стыда, скажи он, что скучает по временам, когда на его плечах, из кучи несуразного хлама восставало что-то изысканное и прекрасное, вобрав в себя лучшее из каждой маленькой соринки. среди прочего мусора, который не пригоден для движения нашего пернатого Колумба, лежала открытая книга на странице, разряд которой я даже не вспомню: будь то двузначный или трёхзначный.

2

она неловко, будто от стеснения моего внимающего взора, порхнула с края подоконника на книгу, слегка махнув крыльями в пути. казалось, что она сидит на пожелтевшей на солнце сухой странице какого-то центрально-европейского романа. однако, подобно как не наступить на холодный асфальт, покрытый первым снегом, так и не коснуться сюжета из-за слоя пыли. немного потоптавшись кружком на этой летней снежной глади и оставив достаточно следов чтобы лингвисты периода археологических открытий вздумали предположить, что эти следы - есть ничто иное, как потерянное доказательство утерянной в истории цивилизации авианов, парой моментальных взмахов крыльями, она оказалась уже на краю такой же пожелтевшей кружки. 

3

обернувшись на меня, надеясь, что я ещё смотрю, и на окно, надеясь, что никто не смотрит, она погрузилась с головой ко дну осушенного сосуда. вряд-ли с желанием насытить жажду - жидкостей там не было по меньшей мере столько дней, сколько мне нужно, чтобы сбиться со счету. по этой кружке я теперь могу отмерять количество глотков - спасибо промазаным кольцам "возраста" этого кофейного дерева. изучив в полной мере биографию усопшего, она поднялась за подвязанную голову на своих тоненьких, как травинки, ножках и принялась вычищать из под крыльев пылинки грязи уличного смога. она быстрым движением выкрутила голову через затылок, словно следя за хвостом пролетающей на небе кометы, подняла крылышко и стала усердно выщипывать из под него застрявшие кусочки песка из дворовой песочницы, склеенный вечерним дождем комочек сигаретного пепла и расправленные лепесточки засохшей берёзовой вербы. от таких гимнастических представлений пернатого приключенца, мышцы на спине невольно отдались громким шепотом, дав наконец о себе вспомнить. я расправил плечи, прижав лопатки друг к дружке. радуясь долгожданной встречи они озарили плоть под кожей маленькой сверхновой, что стала растекаться по ближним созвездиям, вновь зажигая в них жизнь. ассорти уличной пыльцы посыпалось на дно кружки и на лежащий неподалеку моток серебристой, когда-то блестящей, проволоки.

4

от слоя того же летнего снега и от неумолимо несущегося времени, протяжные металлические обручи были покрыты многослойным узором похожим на застывшую во времени водную гладь под теплым майским дождем. она прыгнула в ямку между сложенными кругами и стала осматривать свое новое гнездышко. я теперь уже и не вспомню, где и когда купил этот моток проволоки, и покупал ли вообще. гораздо больше воспоминаний осталось от того, сколько из этой простецкой металлической нити вышло впечатлений. этот самый стол и лежавшие рядом коробочки с разными побрякушками были опорой и детальками пазла для прекрасных метаморфоз: бабочки, медузы, цветы в моих руках обретали форму и приходили к жизни, а в руках моих близких обретали смысл. мое лицо невольно обвеяло легкой улыбкой. оценив почти каждый слой по отдельности, будто бы взвешивая их устойчивость и потеревшись о них напушенной грудью, она наткнулась на кривенько обкусанный старыми кусачками конец ленты, в те дни, когда снег ещё не был метафоричным. она спиной влезла обратно на вершину мотка и неудовлетворительно вздохнула, огорчившись на свою органическую натуру - будь она птицей из металла, такое жилище подошло бы как раз. я был удивлен, что птицы вообще могут вздыхать. “зато она прочнее этих ваших соломинок” - подумал я, но лишь про себя, не имея желания вслух оправдываться перед птицей. ее взгляд устремился куда-то ввысь, я машинально поднял глаза в направлении ее взора: в голой и шершавой бетонной стене торчал саморез воткнутый в дюбель. когда-то я хотел повесить туда картину, которую тщательно обдумывал и несколько раз перерисовывал, но так и не закончил. саморез же, в отличие от меня, остался верен идее и не сдал позиции. “оттуда, должно быть, открывается хороший вид на всю комнату или даже квартиру, за вычетом туалета” - промелькнуло у меня в голове.

5

саморезик, явно не подходящий по размеру такого дюбеля, отчаянно держался за внутренние стенки узенького кратера. пернатое приключение перешло в плоскость вертикали, подобно ее же взгляду, устремленному к торчащей из стены головке металлической платформы. она слегка присела, чтобы наделить исходный толчок большей силой, сделала широкий взмах слегка влажными крыльями и в одно мгновение оказалась держащей маленькими лапками круглый неустойчивый островок. такое стремительное ускорение привело мышцы на моей шее в движение, заставив пару звёзд на ней загореться ярче и сильнее, от чего мне захотелось прогреть ещё пару систем широким дугообразным свечением. разделавшись с зарядкой для нас обоих, я подумал, она была готова продолжать наш путь: ее - по моей памяти, мой - по ее траектории. яркими, разноцветными колоннами стояли на полке стеллажа книги: Дюма, Бронте, Маяковский, Платон, Аристотель, Мисима, Тилье - набор человека, который понятия не имеет, чего хочет. я знал только, что хочу читать; и таким незатейливым способом, пытался понять, что мне нравится. она изучала каждый корешок вместе со мной, указывая клювом, будто пальцем, куда смотрит. я стал сомневаться, что птицы действительно имеют такую линию обзора. после каждого изученного экспоната, она делала небольшой прыжок в сторону следующего, и процесс повторялся: я про себя вспоминал название книги и автора, а также смутное представление о самом содержании, и в ту же секунду, что я не мог подобрать ещё слов для описания, она переходила дальше, словно она - художница, а я - экскурсовод. вскоре моя небольшая коллекция литературного экскурса иссякла, и дальше по заснеженной полке стояла старая фотография в рамке. в ее маленьких глазках отражался маленький я - даже не вспомню, сколько мне было, кто делал фотографию и где. я тихонько привстал на кровати, освободив себя от остатков одеяла, и сделал пару медленных шажков в сторону фотографии. она стояла на том же месте, но я знал, слышала как я подхожу и более того, сама меня попросила. я не смотрел на нее, она не смотрела на меня - оба наших взгляда приковала очаровательная радостная мордашка мальчика на фотографии. по-осеннему оранжевые листья, целые горы листьев, прохладный воздух с примесью дождевой влаги и предвкушение приезда “снеговиковых” друзей. несмотря на то, что я совсем его не знаю, совсем не помню, как звучит его голос, какие у него любимые слова или цвета; знаю только, как зовут. мы тески. несмотря на все это, я чувствую радость за него. чувствую радость за его радость. эта радость разгорается жарким костром, и внутри для нее совсем не остаётся воздуха, и она начинает задыхаться, грудь сжимает саму себя, втягивает в себя почти все тело. глаза наполняются тем самым осенним дождем, щеки краснеют подобно замерзающим листьям - горячее лето настоящего заканчивается, приходит осень морозов будущего, требуя внимания и готовности. но его это не пугает, он встречает трудности с улыбкой и засученными рукавами - он готов. он так счастлив, но его не существует - уже не существует. он пропал ещё до того, как старый цифровой фотоаппарат записал его обаятельную мордашку в нули и единицы. теперь же я смотрю на весну прошлого, такую воодушевленную, полную надежд и стремлений. он очень хотел стать большим и взрослым.

6

я оборвал его взгляд, перевернув рукой рамку с фотографией. сумев опустить глаза, заполненные слоем жидких воспоминаний, я дрожащим потоком вдохнул по меньшей мере литра 4 воздуха, случайно захватив немного пыли с полки. свежий горючий воздух не успел заново раскочегарить костер в моей груди - нужна была искра, но я решительно не хотел ее добывать. передохнув от таких волнений, я поднял голову и только сейчас вспомнил о ней: она стояла все там же - снег помнил каждый ее шаг и уверил меня в ее неподвижности. теперь она смотрела на меня настоящего - летнего, стало быть. я чувствовал ее внимание на своем лице, оно звонко скакало по щекам, бровям и ресницам. я решился перевести взгляд на рамку, ее взгляд последовал за моим. обратная сторона рамки была едва ли удивительной: картонная подложка и металлические язычки с каждой стороны, удерживающие всю конструкцию воедино. и словно травинка проросшая из-под бетонной плиты, из-под картонки торчал краешек полиэтиленового пакетика. потерявшись в эмоциях, ватными руками я отогнул язычок с короткой стороны рамки, приподнял картонку и вытащил прижатый ей и временем прямоугольный пакетик.

7

я смотрел на пакетик, не понимая, почему он так много для меня значит. я чувствовал тревогу стоило только подумать, что на него падает свет, словно тот может рассыпаться в моих руках от его воздействия. постепенно я начал терять его из виду, хоть и смотрел на него в упор - картинки начали застилать мой взгляд: куличики по 5 листочков, червяки, что множатся от смерти, хочется пить, но никто не вынесет, а то загонят, сладкая булка под кефир, коричнево-бежевые кислотные узоры в зале хореографии, кустарные войны с крапивой, размазанные по щекам специи и крошки от лапши, кусочек стекла от бутылки как окно в другой мир, по карманам: пульки - или аскорбинки - в перемешку с семечками, монетками и песком, на шее кнопочный телефон, на ногах сандалии, что вечно трут мозоли, на руках царапины и ушибы, на ладонях черные полоски на разгоряченной коже, застывшие корочки на костяшках рук, которые очень приятно отрывать, хоть и каждый раз больно, холодок слез на щеках по пути в школу, друзья до гроба на пару дней, военные преступления понарошку, сосульки забавно отламываются и звучат во рту, температура и года - лишь числа и едва ли заботят, директора и психологи, порванный моей рукой нагрудный карман на рубашке “лучшего друга”, снег - как подушка, если “друзья” помогают устроиться на ней поудобнее. я больше не смотрел в его глаза, теперь он смотрел через мои, и я чувствовал, как он боится, но боится не за себя или меня - в нас он всегда был уверен. он тревожится, не знает, куда себя деть, не находит себе места. он ничего мне не говорил, но показывал. вел мой взгляд за своим, образами и картинками вел рассказ, который я мог отследить лишь на один шаг вперёд. я сжал в руке пакетик.

8

в глазах потемнело, но не надолго. перед ними сначала очень размыто, но позже гораздо чётче кучнились большие сферы оттенков бледно-желтого: какие-то темнее, какие-то светлее и прозрачнее. я захотел прикоснуться к одной из них, но подняв руку, понял, что она тоненькая как палочка с небольшими ворсинками, вторая - точно такая же, как и третья и четвертая, пятая и шестая впрочем тоже. от своего странного тела я поднял взгляд, и все встало на свои места: песочница - огромная песочница, по крайне мере, относительно меня - а я в ней муха. моё теперешнее состояние меня нисколько не пугало, почему-то я только этого и ожидал, словно когда-то принял условия договора и поставил подпись. и тут, в песочнице, я заметил маленького мальчика. для меня он, конечно, казался гигантом, но почему-то понятие размера не проходило барьер моего договора, и я, видя его громадным, ощущал его размер совсем крохотным, словно это он муха, а я - гигант. он играл с гигантски-крошечным грузовичком: собирал куски влажных бледно-желтых сфер в кузов и лепил из них кирпичики для будущего дворца. его сосредоточенности позавидовали бы и настоящие строители: нахмуренные брови, четкий взгляд, кончик языка торчащий из-за края нижней губы - проект явно много значит и закончить его необходимо непременно в срок. кирпичи печатались как на заводе. техника была безупречна: рядом ведёрко с песком и водой - для склеивания кирпичей между собой, в качестве материала для кирпичей используется эмульсия “клея” из ведёрка с сухим песком, создавая пропорцию примерно 1:4 с выверенными показателями прочности и удержания формы - все должно быть идеально. его сосредоточенность и мое спокойствие прервало нечто: нечто упало с неба прямо в песочницу, оставив небольшой кратер, из-за чего было сложно сразу понять, что именно упало. мальчик, слегка испугавшись, устремил взгляд на холмики кратера. он обернулся по сторонам: вдруг это чья-то шутка, будь то злая или не очень; но никого не было. моё множество глаз этого не видело, но я это понимал. его внимание вернулось к странному метеориту. он прильнул на четвереньках к его центру и, задержав дыхание, коротким взглядом изучил предмет. я стоял неподвижно все это время лапками на сферах, будто бы не зная, как управлять этим телом. с момента падения, я смотрел только на его лицо. оно сменяло внимательную осторожность на резкий ужас, а затем на печальную встревоженность. дрожащими ручками, все ещё в песке, он поднял предмет, зачерпнув его и немного рядом лежащего песка в свои ладошки сложенные в форму лодочки. он присел на песок и стал вблизи с надеждой изучать трагичную картину внутри его ладоней. рабочий пот на его лице стал разбавляться другой соленой жидкостью, высушивая его тело ещё больше. не отрывая взгляд, тяжело всхлипывая, теряя равновесие, он поднялся и помчался в сторону дома. похоже, дворец не будет достроен вовремя.

9

его фигура, удаляющаяся от меня быстрыми шагами, привела меня в чувства - мне пора. с тела смылась ржавчина, суставы смазались, крылья получили команду - я лечу. в полотне, заполняющем почти все мое поле зрения, унылого серого дома бликом от открытого окна мне увиделась цель моего полета. из распахнутой трети деревянной рамы вверх-вниз качалась рука. женщина очень знакомой наружности мыла окно с внешней стороны, махая, словно мне, красной тряпкой по гладкой поверхности стекла. фокусируясь на балансировании по потокам воздуха, я облетел ее, почти не обратив на нее внимания, и присел на ближайшей стене перевести дух. в это же мгновение чистые, только что вымытые, полы прихожей встречают уличную пыль. ещё не высохшая влага поглощает песчинки, прижимая к себе и меняя их цвет на более темный. наконец расправившись с липучками на правой ноге пяткой другой, он небрежным движением сбросил сандаль на половицы. грохот его шагов до кухни - уже заявление, требование внимания. он остановился у края кухонного стола - ближе подойти не получалось и, всхлипывая пуще прежнего, протянул ей лодочку с песком, подняв на нее свой ужасный, потерянный меж ручьев слез, взгляд, от сильнейшего воздействия которого нельзя никуда убежать. такой взгляд, который мучает ночами. она ловко спустилась с подоконника и присела на колени поближе к нему и вгляделась в лодочку. ее мимика представляла собой ту же последовательность, но более сдержанную. печальная встревоженность сменилась жалостливой заботливостью: взглянув в его напуганные глаза, она покачала опущенной головой. маленькое дрожащее лицо, потерявшее все счастье мира, лучик света, закрытый затмением ужаса, опустилось на грудь. в одно мгновение он уже бежал через коридор в ванную. она проводила его обеспокоенным взглядом, поднялась и последовала за ним. он много плакал. она гладила его. птичка еле дышала.

10

я уснул где-то на антресоли, продуваемой теплым ветром с открытого окна. лапками вверх, совсем мертвец, но меня разбудил крик мальчика. он только что закончил собирать свежие веточки во дворе. крик не был порожден страхом или ужасом, ни радостью, ни горестью. он звал ее. мы вошли в комнату: я - по воздуху, она - по полу. он сидел на коленках у небольшой круглой лежанки, кажется, сделанной детскими ручками со всей серьёзностью дела. нарванные руками ленточки газетной бумаги с редкими палочками уличных деревьев сложенные в форму гнездышка. гнездышко было пустым. он смотрел на нее взглядом ранней весны: теплой радостью выздоровления вперемешку с холодной слякотью грусти потери. ее взгляд был ничуть не проще. они крепко обнялись и плакали улыбаясь. несколько перышков, отмытых дочиста, потряхивались от их тихих всхлипываний.

я сжимаю в руках пакетик. мои руки большие и твердые, пульсирующие вены кричат каждым толчком, будто выдавливая слогами, о моей жизни, что я живой, что существую прямо здесь и сейчас. его взгляд отпускает мои глаза, наполненные весенними горестями. я снова у руля. но он все ещё здесь - теперь мой черед. тело налилось жидким бетоном, колени подкашиваются, руки забывают команды и вяло покачиваются. судорожными, прерывистыми движениями я разворачиваюсь в комнату. осматриваю каждый уголок, каждое пятно на постельном белье и полу, каждый корешок книги, каждый обрезок проволоки. каждая маленькая соринка и безделушка вызывают волны картинок и воспоминаний. я веду свой рассказ. волны собираются в море, растущее с каждой капелькой и уносящее нас куда-то совсем близко, но куда нельзя вернуться. я качаю его судно на волнах своих воспоминаний, словно на карусели, пока он представляет будто бы он космонавт, проходящий испытание центрифугой. его взгляд держащийся за мои глаза лучится от радости, наполняется гордостью за нас. ему не терпится дождаться когда он сможет нырнуть в это море, стать его частью и его сущностью. вместить все эти воды: будь то сладкие, солёные или горькие. его улыбка проскальзывает на мое лицо, я не могу её сдержать, она сильнее всего, что когда-либо у меня было. я повернулся обратно к рамке и посмотрел на пакетик. за все это время они будто ничуть не поменялись: такие же вымытые до чиста. я положил его обратно под картонку, так же оставив выглядывающий краешек, и защёлкнул язычок. медленно, с затаённым дыханием, поднял рамку и развернул. он так же очарователен, как и тогда; его улыбка живая, как и я. я чувствую ее где-то позади моих глаз. чувства вернулись ко мне, ещё не застывший бетон смыли осенние дожди. я услышал лёгкий шорох лепестков на подоконнике. я обернулся, но увидел лишь сережки орешника и ольхи подтанцовывающих на ветру.

то "утро" закончилось только вечером. птичка больше не возвращалась, но позже я понял, что она никуда и не уходила.