Психоаналитики и "параноидальный гештальт"

Анализ в статье "Аллагматика сканворда" показывает, как формальная матрица — в данном случае сетка сканворда — способна сгенерировать эффект смысловой связности, похожий на “параноидальный гештальт”. Другими словами, радость от разгаданного сканворда, конечно, остается радостью, но все сошлось не потому, что фанат сканворда является обладателем исключительной эрудиции, а в результате эффекта срабатывания самой логики устройства записи. Сама сетка сканворда генерирует “трансдуктивный скачок к истинности”.

Этот механизм затрагивает принципиальную проблему работы с любым формализованным знанием, и поскольку психоанализ традиционно претендует на эксклюзивное понимание связи между истиной, знанием и еще двумя немаловажными элементами (наслаждением и объектом а, как завещал Лакан), имеет смысл спросить, каким образом в рамках психоанализа функционируют его собственные матрицы.

Известно, что субъект, вступающий в анализ, приносит в своей речи разрозненные означающие своего симптома и ожидает, что аналитик предоставит ему ту самую сетку, в которой эти элементы каким-то образом совпадут. Анализант жаждет параноидального скачка к определенности — он хочет, чтобы анализ сработал как сканворд, выдав финальный, непротиворечивый ответ, который снял бы его тревогу. Но аналитический акт как раз состоит в том, чтобы не позволить субъекту собрать свой симптом в успокоительный параноидальный ребус, и, надо сказать, аналитики об этом оказываются худо-бедно осведомлены. Более того, зачастую именно эта удивительная операция по разочаровыванию современного субъекта в его пленительной мечте о наличии какой-то предельной истины (как минимум истины его собственной) является предметом профессиональной гордости психоаналитика.

Рамка сеттинга здесь выступает формальной матрицей, запускающей автоматизм речи, который должен именно вследствие своего автоматизма выдать сбой. Отсюда можно проследить, как автоматизм истины, возникающий из устройства сканвордной сетки, на клиническом уровне психоанализа оказывается довольно успешно нивелирован. Если решение сканворда — это способ унять тревогу, удачно заполнив все клеточки, то психоаналитический сеттинг, напротив, представляет собой автоматизм нехватки. 

Клиническая матрица сконструирована так, чтобы обнаружить тот самый зазор, где слова пациента не сходятся. Достаточно позволить анализанту говорить, принимать оплату и следить за соблюдением самых банальных формальностей, чтобы эффекты бессознательного обнаружили себя в пространстве речи между анализантом и аналитиком. Это становится возможным, поскольку само обращение анализанта к аналитику уже является следствием того, что анализант подключился к идее существования бессознательного, а значит, так или иначе он проговорится. Ведь именно для этого он сюда в конце концов и пришел — убедиться, что эта идея имеет место, и как-то относительно нее сообразоваться. Нет, он, естественно, будет всеми силами сопротивляться и пытаться доказать обратное: молчать, не договаривать, упрекать аналитика в некомпетентности, безразличии и т. д. — весь этот умилительный список, каждый пункт которого является ближайшим и самым верным свидетельством того, что Фрейду таки удалось субъекта на что-то такое соблазнить. А значит, достаточно ему просто не мешать, то есть не нарушать формальности. 

Сеттинг оказывается достаточной рамкой для воспроизводства аналитического акта, поскольку его устройство как раз не аналогично сканвордной сетке, которая на старте допускает неопределенность, но приводит к сборке элементов так, что фигура замыкается на себя. Аналитик способен выдерживать нехватку и не впадать в параноидальное производство истины пока он находится внутри этой капсулы, где его тревога купирована формальными правилами. Пресловутая позиция объекта а возможна здесь потому, что она оплачена и ограничена во времени: аналитик соглашается на некоторое время побыть пустым местом, поскольку пациент не останется дольше отведенного ему времени, более того, порцию времени регулирует аналитик в одностороннем порядке. При этом оплачивает анализант в первую очередь эту временную приостановку “субъектного” положения аналитика, что могло бы объяснить, почему в некоторых регионах анализ становится довольно дорогостоящим удовольствием.

Другими словами, если в пространстве кабинета аналитику удается функционировать на месте объекта а, не давая анализанту готовых смыслов и не отвечая на его требование готовыми формулами, то это происходит вовсе не благодаря его выдающимся личным качествам, особенной проработанности или способности к самоотречению. С психоаналитической точки зрения это эффект самой логики, задействованной в клинике. Аналитик в кабинете редуцирован до функции, хотя согласиться на такое радикальное усечение собственной субъектности можно только при условии, что эта операция санкционирована инстанцией Идеала-Я профессионального толка.

Иначе устроена “формальная рамка” на другом уровне: там, где аналитик, который только что отражал попытки анализанта к лелеемой им истине хоть как-то пробиться, утрачивает эту функцию, оказываясь на территории сообщества. Здесь он становится “обычным” субъектом, судорожно собирающим свой сканворд, чтобы доказать непротиворечивость и полноту своей позиции.

Психоаналитическая институция представляет из себя аппарат, задачей которого является обеспечение существования самой дисциплины, и, как любой другой аппарат, он функционирует по собственной аппаратной логике, задействуя целый ряд “формальностей”. Но формальности здесь имеют направленность отличную от того, что мы наблюдали в клинике. Если в клинике соблюдение правил создает условия для демонстрации разрыва, несовпадения содержания речи анализанта с актом его высказывания, то формальности на институциональном уровне нужны для воспроизводства психоаналитиков, то есть тех, на кого возложена миссия поддержания психоанализа как такового. И здесь возникает место структурного напряжения. 

Вопрос о том, что станет с его изобретением и как оно будет существовать дальше, занимал в первую очередь самого Фрейда. Однако связанное с судьбой психоанализа желание Фрейда было отмечено неразрешимой двойственностью: с одной стороны, необходимость обеспечить психоанализу место на исторической сцене, с другой, невозможность согласиться с тем, как именно это может быть реализовано. Его нескрываемая брезгливость по отношению к слишком “творческому” подходу учеников, бесконечные упреки и разрывы отношений с наиболее преданными и талантливыми из них — все это является не просто личной драмой, но оказывается включено в весь проект психоанализа в качестве его неизымаемого элемента, что Лакан обозначил понятием “желание аналитика”.

Желание Фрейда, а значит, и любого аналитика, наследующего ему, является глубоко проблематичным, и эта проблематичность носит не психологический, а сугубо структурный характер: необходимо институционализировать то, что не поддается бесконфликтному усвоению. Другими словами, чтобы как дисциплина психоанализ мог длиться, передаваться и защищать свои границы от растворения в терапевтическом, интеллектуальном или политическом дискурсе, он должен также иметь иституциональную форму, которая сама по себе требует связности, правил трансляции и гарантий воспроизводства, но при этом не может произвести изъятие сбоя, лежащего в его основании.

Из этого среди прочего следует то, что, подключаясь к идее психоанализа, аналитик с самого начала вписан в заботу о выживании сообщества, что структурно несовместимо с позицией объекта а, которую он занимает в клинике. Именно это мы и наблюдаем на примере бесконечных дрязг и разборок аналитиков между собой: пустое место на уровне сообщества занимать не получится. Если в клинике его функция сводится к отказу выдавать ту порцию смысла (совета, осуждения, утешения), которую анализант требует от него как от представителя дисциплины, то, оказавшись среди своих коллег, аналитик должен эти порции производить, иначе само дело психоанализа не получит своего продолжения. 

При этом аналитики продолжают настаивать на том, что их сообщество организовано совсем иначе, чем любые другие объединения людей, именно потому, что у них есть эта привилегированная функция — пустого места — которая просто не позволяет им скатиться до примитивной логики групповой идентификации, присущей всем остальным. Функция эта действительно продиктована тем же желанием Фрейда, которое аналитики традиционно толкуют как некое настояние Фрейда на том, что в анализе нужно буквально анализировать, то есть не пускаться с анализантом ни в какие дебаты, а удерживать строгую дистанцию и высокую долю беспристрастности. Таким образом вопрос о “беспристрастности” стоит во главе угла: только так можно сохранять верность фрейдовскому настоянию. 

То, что в такой подаче психоаналитик упускает, это как раз высокая доля пристрастности желания Фрейда, о которой шла речь выше; вместе с тем обстоятельством, что само это желание ни в какой дополнительной работе по его реализации не нуждается. Оно срабатывает автоматически, как только субъект находит себя увлеченным такой занятной вещью как психоанализ, причем неважно, приходит он сюда для того, чтобы предоставить свою речь с позиции ищущего помощи, или готов пойти дальше и стать аналитиком сам. 

Точно так же автоматически срабатывает и неразрешимая двойственность этого желания, о чем сообщество настоятельно не желает знать. Соответственно, не желает оно знать и о том, что посредством дидактического анализа, который представляет из себя механизм по серийному воспроизводству аналитиков, передается не тайное знание об устройстве психического, а в первую очередь именно этот сбой, структурное напряжение, связанное с наличием в основе воспроизводства желания как того, что не имеет цельной, непротиворечивой сущности. 

Формальности в рамках институции — правила, стандарты, процедуры допуска — служат средством урегулирования этого положения; это способ создать видимость, что никакого такого желания не существует и можно путем обычной бюрократической деятельности воспроизводить психоаналитическое учение как легитимный продукт. Иначе говоря, институция призвана купировать тревогу, связанную с наличием желания, но она возвращается в виде производства “истины” и бесконечных дрязг.

Тревога сообщества перед собственной безосновностью конвертируется в параноидальный поиск подлинного смысла. Аналитики внутри сообщества начинают собирать сканворд для самих себя. Теоретические понятия, цитаты из Лакана или Фрейда помещаются в сетку, элементы которой должны идеально пересечься и взаимно удостоверить друг друга. В конце концов, существование в рамках сообщества сводится к параноидальному высчитыванию функциональной истинности: кто правильно читает Лакана, а кто его предает; как правильно использовать понятия, чтобы все сошлось по графу желания? Всякий раз, когда такое совпадение случается, член сообщества переживает вспышку воображаемого торжества — тот самый трансдуктивный скачок, временно купирующий тревогу.

Психоаналитическое сообщество неизбежно превращается в слепое пятно, поскольку оно является той зоной, где аналитики укрываются от невыносимой двусмысленности знания своей собственной дисциплины. С клиническими навыками или теорией в узком смысле это знание не имеет ничего общего, тем не менее именно связанные с ним эффекты детерминируют то, что происходит со всей дисциплиной “в конечном счете”. В роли продолжателя дела Фрейда, аналитик должен верифицировать свою принадлежность к дискурсу, обосновать метод, пройти процедуру пасса или произвести иной продукт, на основе которого его собственная позиция будет материально закреплена за ним как за носителем дискурса, — иными словами, он обязан предъявить неразрывность своей позиции и дисциплины, но в условиях, где эта неразрывность была с самого начала скомпрометирована. Перевод понятийного аппарата в режим морализаторских воззваний или истин, вооружившись которыми теперь можно совершать набеги на коллег или на врагов, которым психоанализ понадобился для каких-то своих нужд, это осадок, который выпадает в результате нестыковки между логикой иституции и желанием, лежащим в ее основании. 

Таким образом, понижение знания в ранг симптома (как, например, настояние на универсальной уникальности своей позиции только потому, что аналитик якобы должен занимать место объекта а), это не досадная ошибка или следствие недоброкачественного прочтения психоаналитических понятий. Не имея возможности институционализировать разрыв, психоаналитическое сообщество использует саму аналитическую теорию как сеть взаимного удостоверения означающих, то есть как некую аналогию сканворда. А значит, заблуждение относительно собственной позиции оказывается для аналитика единственным способом эту позицию сохранить. Для того, чтобы существовать в качестве сообщества, аналитики вынуждены совершать свои идеологические ошибки. 

Воспроизводящееся соскальзывание психоанализа в догматическую сканвордную сетку — это не интеллектуальная деградация, а эффект функционирования самой институции. Когда аналитики начинают бравировать своими понятиями и с параноидальной страстью разоблачать ревизионистов, чьи интерпретации не вписываются в учение, они всего лишь спасают себя от невыносимости своего реального положения. Только выстраивая иллюзию когерентного знания, сообщество способно компенсировать тот факт, что в самом фундаменте их дисциплины заложен сбой, алгоритмическому исцелению не подлежащий.

Евгения Конорева