Проводник

Утро в Тихом Ключе выдалось светлым и тихим. Над деревней тянулся лёгкий дымок из печных труб, а над речкой стелился белый пар, медленно растворяясь в солнечном свете. Тимофей сидел на завалинке у своего дома, выстругивая ножиком чурбачок, и думал о предстоящем деле.

Ему поручили провести в лес учёных людей, приехавших издалека — от самого старосты пришёл наказ.

Тимофей хорошо знал здешние места: каждый овраг, каждую тропку, каждую болотину, где лошадь утонет по брюхо. 

У ног Тимофея возились дети. Маленький Фома пытался тащить полено, хмурясь от тяжести. Авдотья, босая, бегала по траве и смеялась, пряча в руках цветы. Миша, самый маленький, сидел прямо на земле, возился с прутиком и что-то лепетал себе под нос. Тимофей смотрел на них и улыбался — в душе было тепло, хотя впереди ждал долгий путь в глухую чащу.

Он понимал: сверху велели — значит, надо идти. Не любил Тимофей эти приказы, но выбора не было. В лесу он ориентировался лучше всех местных мужиков. Поэтому сразу обратились за помощью к нему.

Издали донёсся стук колёс и крики. Тимофей поднял голову: по дороге к деревне медленно приближалась повозка с лошадьми и пешие люди при ней. Это и был тот самый отряд «ученых людей», которых он должен был провести.

Тимофей вздохнул, погладил ладонью волосы сына и поднялся.

— Ну что, ребятки, — сказал он детям, — идите к матке, а я людей в лес поведу.

Дети разбежались к избе, а Тимофей шагнул навстречу гостям.

В Тихий Ключ, Томкой губернии, подошёл небольшой отряд. Впереди тянулась повозка с худым конём, на которой громоздились ящики, обвязанные верёвками. Из щелей поблёскивали медные и стеклянные края каких-то приборов. Тимофей прищурился: барахло тяжёлое, а толку с него в лесу мало.

Вокруг повозки шагали четверо мужчин.

Высокий в синем кафтане, с узким лицом и внимательным взглядом, держал под мышкой кожаный тубус. Второй, сутулый, с бледным лицом, шёл, бережно придерживая ящик с лекарскими склянками. Третий, в очках, всё время доставал тетрадь и перо, останавливался и что-то торопливо строчил на ходу. Последний, рослый и молчаливый, нёс на поясе топор и оглядывал лес, будто ждал нападения.

Тимофей смотрел на них с крыльца, покачивая рукой младшего сына на коленях. Рядом возились Авдотья и Фома, то и дело с криками выбегая за ворота — любопытство пересиливало материнский окрик.

Когда отряд подошёл ближе, коренастый в шинели, улыбаясь, махнул рукой:

— Здорово, хозяин! Ты, верно, Тимофей, что поведёт нас?

— Я, — коротко кивнул Тимофей.

Мужчины остановились, переводя дух. Тимофей отметил: дышат тяжело, не привыкли к здешним дорогам.

— Нам велено через лес, — сказал высокий в синем кафтане, вытирая пот со лба. — Покажешь дорогу?

Тимофей усмехнулся краем рта. Для него этот путь был прост, как тропинка к колодцу. Но он понимал: без него эти люди и дня не продержатся в дремучих чащах.

Он коротко взглянул на детей, что жались к его ногам, и кивнул:

— Проведу. Только в лесу глаза держите широко — тут не книги писать.

— Ну вот и славно, — вмешался высокий в синем кафтане. — Иван Иванович я. А это, — он кивнул на спутников, — лекарь Сенька Лукьянов, студент Матвей, и Фёдор, он приставлен от Томска к нам.

— Ишь ты, учёные, — буркнул Тимофей себе под нос, но громко сказал: — Пройдём. Только у нас лес тяжёлый, тут не шутки.

Лукьянов, сутулый, улыбнулся устало:

— Так для того ты нам и надобен. Без проводника нас зверь или топь сразу заглотит.

Фома в этот момент подбежал ближе, уставился на повозку. Тимофей нахмурился, окликнул:

— Домой, шельмец! — и повернулся к людям. — Сначала отдохнёте у меня. Потом в путь.

Иван Иванович кивнул благодарно, но Тимофей уловил, что глаза его уже изучают окрестности, будто ищет что записать. Остальные же, сбросив ношу на землю, облегчённо присели прямо у дороги.

Когда все расселись во дворе Тимофея, жена его, Пелагея, принесла кувшин кваса и краюху хлеба. Гости ели жадно, словно неделю ничего горячего не видали.

Коренастый Фёдор, хлебая квас, кивнул в сторону леса:

— А что ж мы туда, в самую глушь, лезем? Тут ведь и дороги толком нет.

Иван Иванович усмехнулся краем рта:

— Нам надо видеть землю, как она есть. Что в ней растёт, что живёт. Не в книгах московских — а здесь, своими глазами. Мы травы описываем, деревья, зверя всякого.

Тимофей нахмурился, перекатывая в ладони щепку:

— А зачем? Что вам с этого? Трава — она трава. Вон, у нас бабы знают, что от живота подорожник, что от хвори малина.

— Этого мало, — вмешался сутулый Лукьянов, лекарь. — кучи растений растут, а мы и не знаем их силы. Может, вон тот корешок лечит от горячки, или кора спасает от других невзгод.

Молодой Матвей с тетрадью оживился:

— Всё должно быть описано и записано. Чтобы любой человек знал, что дарует земля.

Тимофей посмотрел на них с недоумением. В лес он ходил за грибами да ягодой, за дичью или дровами. Чтобы просто ходить и глядеть — такого он не понимал.

— Странные вы, — наконец сказал он. — Но коль надобно, поведу.

Федор, тот что с топором, только кивнул молча, будто подтверждая слова проводника.

Наутро солнце встало багровым, осветив влажные от росы луга. Тимофей, шагал первым. Лес начинался сразу за сенокосными полянами, и он встречал путников тяжёлой стеной — густой, сыро пахнущей елью.

Тимофей вошёл в чащу, как в собственный дом: мягко обходил корни, знал, где под ногами болотина, а где твёрдая тропа, улавливал по птичьему крику, что рядом вода. Для него всё было знакомо — даже паутина на кусте говорила о том, что здесь давно никто не ходил.

А за его спиной отряд брёл с трудом. Фёдор громко ворчал, проваливаясь сапогом в мох:

— Да чтоб его, этот лес! Ни дороги, ни просеки.

Матвей то и дело спотыкался о коряги, но не выпускал из рук тетрадь, стараясь записывать, что видел. Лукьянов, отдуваясь, всматривался в травы и кусты, иногда останавливался, рвал лист и прятал в мешок.

Иван Иванович шагал молча, но внимательно. Казалось, он не только смотрел по сторонам, но и что-то сравнивал в уме.

Тимофей обернулся:

— Гляди, — сказал он, кивая на валежину. — Тут медведь лапой сдирал кору. Недалече он.

Фёдор побледнел, перехватив топор поудобнее. А Тимофей только усмехнулся:

— Не бойся. Медведь летом не тронет, если сам к нему не полезешь.

Дальше путь пошёл круче, по склону. Сквозь тёмные ели пробивались просветы, и где-то гремел ручей. Тимофей шёл легко, почти бесшумно. Остальные тяжело сопели, скрипели кожаными ремнями и железными пряжками.

— Как ты тут дорогу видишь? — не выдержал Матвей, выбираясь из кустов. — Всё одно, тьма да ветви.

Тимофей пожал плечами:

— Тут всё говорит. Видишь эту тропу, что травой заросла? Это звериная, на водопой ведёт. Видишь, где ели гуще? Там болото прячется. А вот где берёза вытянулась — значит, солнце ближе, опушка рядом. Надо только глаза открыть.

Отряд слушал его, как колдуна. Для них лес был тёмной бездной, для него — знакомым соседом.

К полудню они вышли на просеку, где солнце разливалось щедро и сухо. Там решили привалить: развели костёр, достали из котомок хлеб да солонину.

И тут, за едой, Иван Иванович поднял ветку с жёлтыми цветками:

— Видите? Зверобой. Его знают и крестьяне, и лекари, но мало кто понимает, сколько силы в одном таком растении. Мы должны всё это записать, чтобы не пропало.

Фёдор фыркнул:

— Да кому нужно в книгах травы? Главное, чтоб хлеб уродился.

Тимофей, жуя хлеб, только качнул головой:

— Да и впрямь.

Лукьянов пояснил:

— Чтобы люди меньше умирали. Чтобы знали, что лечит, а что губит.

— Ты ешь-то сперва, — не выдержал Тимофей, — а то чернила хлеба не заменят.

Лукьянов даже не посмотрел на него, сосредоточенно прижимая какой-то листочек.

— Нет, нет… так не пойдёт. Надо сразу, пока свежо. Вот посмотри, какая жилка у этого растения, — он поднял зелёный стебель, показывая его Матвею. — Видишь? Совсем иное строение.

Матвей записывал что-то торопливо, шурша страницами. Чернила оставляли кляксы, а пальцы уже были все чёрные.

Фёдор, зевая, наблюдал за ними и жевал солонину.

— Чудаки вы… Травы, кусты какие-то. Разве это дело мужику?

Иван Иванович спокойно возразил:

— Мужик землю пашет — и хлеб добывает. Наше же дело — понять, что в этой земле растёт, чтобы завтра его дети жили лучше.

Тимофей усмехнулся, но не зло:

— Ну-ну… Лес этот меня кормит, и без всяких ваших чернил. Я его знаю: где ягода, где трава скотину лечить, где зверь водится.

— Ты знаешь для себя, — мягко сказал Лукьянов, не отрывая глаз от бумаги. — А мы хотим, чтобы это знали все.

Тимофей пожал плечами и вернулся к костру. Ему казалось странным, что взрослые мужики тратят силы на рисование листиков и записывание слов, вместо того чтобы точить нож или следить за дымом.

Костёр потрескивал, уже стемнело пахло горячей смолой, и над лесом вдруг протянулся протяжный вой. Дальний, глухой, но такой, что у Фёдора замерла рука с куском хлеба.

— Волк… — тихо сказал Тимофей, вслушиваясь.

И в следующее мгновение вой подхватили другие голоса — ближе, злее. Лес словно ожил, темнея и нависая над их костром.

Вой повторился — ближе, и уже несколько голосов. Тимофей встал первым, прислушался.

— Вставайте, — сказал он спокойно. — Собаки лесные рядом.

Учёные замерли. Матвей с чернильницей чуть не уронил её в костёр. Фёдор быстро вскочил, вытянув нож, но руки его дрожали. Лукьянов, наоборот, продолжал сжимать в ладони стебель и будто не верил в происходящее.

Тогда лес разорвался. Из чащи выскочила тень — и сразу вторая, третья. Волки двигались молнией: серые, жилистые, с горящими глазами. Костёр бросал на них рваные отблески, и казалось, что сама ночь ринулась на людей.

Крик раздался сразу. Фёдор бросился бежать в чащу, сапоги запутались в корнях, и волк догнал его почти мгновенно. Рык, вопль — и вот уже серые спины сминаются в едином клубке. Крики оборвались.

— Назад к огню! — рявкнул Тимофей, хватая горящую головёшку. Он размахивал ею, и пламя взвивалось, отпугивая ближайших хищников. Один волк попятился, оскалившись, но другой рванул к Матвею. Тот упал, чернила расплескались по траве, бумаги разлетелись. Зубы уже тянулись к его горлу — и тут Тимофей успел: ударил головёшкой прямо в морду. Животное взвизгнуло и откатилось в сторону.

— Беги к костру! — крикнул он, подтаскивая ошарашенного Матвея ближе к свету.

Иван Иванович не кричал, но лицо его побледнело. Он стоял рядом, сжимая охотничий нож, и глаза его метались по кругу. Лукьянов же, будто очнувшись, тоже схватил палку из костра и махал ею, хотя движения его были неловкими.

Волки кружили вокруг, пятеро, шесть — глаза вспыхивали, как угли. Один прыгнул сбоку, Тимофей резко подставил бревно на котором они сидели, и зверь, ударившись, отлетел назад.

Раздался дикий, животный вопль. Фёдор кричал так, что казалось, лес должен был содрогнуться. Он пытался отбиваться руками, но клыки впивались в плоть, рвали мясо с треском, как мокрую ткань. Один из волков вцепился в лицо, другой — в бедро, и звук был такой, что у Матвея вырвался рвотный спазм.

— Господи… — только и прошептал Лукьянов, вцепившись в пылающую палку.

Костёр освещал распластанное тело. Фёдор бился, извивался, кровь брызгала на траву. Волки, роясь в нём, рычали и перегрызались друг с другом за куски. Крик становился всё тише, переходил в хрип. Ещё мгновение — и остались лишь судороги, вытянутые пальцы, царапающие пустоту, и хруст костей под мощными челюстями.

Тимофей не отводил глаз, держал огонь, размахивал головёшкой, но понимал — Фёдор уже мёртв.

— К огню, держитесь у огня! — рявкнул он так, что даже волки на миг отшатнулись от его голоса.

Пламя костра металось. Дым резал глаза, хлестал по горлу. Казалось все содрогается от рычания и треска клыков.

Фёдор уже лежал неподвижно — над ним сгрудились тени, и в их хрипах, чавканье и хрустящем звуке не осталось ничего человеческого. Но насытившись первой жертвой, волки вдруг подняли морды, багровые от крови, и вновь повернули горящие глаза к людям у костра.

— Назад! К огню! — закричал Тимофей, размахивая головёшкой. Искры летели в темноту, трещали, но не останавливали тварей.

Волки ринулись почти одновременно. Один с разбега прыгнул на Иван Ивановича, тот едва отмахнулся. Другой обежал костёр сбоку, целясь в спину. Началась слепая, судорожная беготня: каждый кричал, натыкался друг на друга, падал, поднимался.

Тимофей оттолкнул Лукьянова, спасая того от удара, и в этот миг не заметил, как двое зверей выхватили Матвея.

Молодой студент завизжал так, что кровь стыла в жилах:

— Помогите! Господи, помогите! — его тонкий, пронзительный голос рассекал лес, будто детский плач.

Тимофей резко обернулся — и увидел, как тёмные тени утаскивают Матвея за ноги, как он, извиваясь, царапает землю, оставляя борозды. Его руки судорожно тянулись к товарищам, когтями впиваясь в мох и хвою.

— Тимофе-е-ей! — вопль оборвался на хриплом всхлипе.

Последний раз блеснули белки глаз, и ночь поглотила его. Только треск веток и протяжное рычание донеслись из темноты.

— Чёрт… — выдохнул Тимофей, застыв, сжимая головёшку так, что костяшки пальцев побелели.

Но времени на ужас не было — волки, не насытившись, снова метнулись к кругу света, и теперь их целью стал Иван Иванович.

Он отшатнулся назад, закрываясь руками, но один из волков всё-таки повалил его, сбив с ног. Тело ученого с глухим стуком упало на землю, и зверь навалился сверху, вгрызаясь в плечо. Иван закричал, но крик утонул в грохоте и визге вокруг.

— Держись! — рявкнул Тимофей и, не думая, ринулся прямо на серую тушу.

Он вонзил в волка горящую головёшку, и пламя разлетелось искрами. Зверь взвыл, дёрнулся, но не отступил — клыки впились глубже, кровь брызнула алым. Тогда Тимофей, не имея времени искать оружие, навалился всем телом, схватил зверя за загривок и начал душить, давить, сбивая его с Иван Ивановича.

Волк бился, дёргался, царапал лапами, но Тимофей уже не чувствовал боли — только хриплое дыхание в ушах и вкус собственной крови во рту. Второй волк метнулся сбоку, целясь в горло Ивана, и тогда Тимофей, с рычанием почти звериным, ногой пнул его в морду.

— Вставай! Живей! — крикнул он Лепёхину, не оборачиваясь.

Тот, задыхаясь, попытался отползти к огню, оставляя за собой кровавый след. Тимофей же, почти ослепнув от напряжения, сжал руки сильнее и, словно железными клещами, перекрутил шею зверя. Послышался хруст, и тяжёлое тело обмякло у него в руках.

Но едва он откинул мёртвого волка, как в темноте вспыхнули новые глаза. Вой снова пошёл по кругу, и было ясно — стая не уйдёт. Они хотели всех.

Тимофей схватил обугленную палку, орал, размахивал ею, подзывая на себя, лишь бы оттянуть внимание от раненого. В груди у него клокотала ярость — не за себя, за людей, которых он должен провести, за детей, которые ждут дома.

— Ну идите ж вы! — рыкнул он в ночь. — Попробуйте, черти!

Волки сомкнулись кольцом, и казалось, ещё секунда — и тьма сметёт их всех…

Костёр трещал, искры летели в темноту. Тимофей махал горящей палкой, словно косой, и, к его удивлению, волки на миг попятились. Но стоило ему на секунду обернуться на Иван Ивановича, как один из зверей кинулся сбоку. Удар — и Тимофей рухнул на колени, лишь чудом удержав палку.

В тот миг Лукьянов, бледный как смерть, но сжав зубы, подхватил из костра другой факел и бросился вперёд. Он со всей силы ткнул горящей головёшкой в морду волка. Тот взвыл, отступил, глаза его полыхнули в свете огня. Стая завыла, закрутилась, но уже не так уверенно.

— К костру! Все к костру! — заорал Тимофей, хватая Ивана за плечо и подтаскивая к пламени.

Они сомкнулись трое, спина к спине, выставив перед собой горящие сучья. Волки метались вокруг, рычали, но не решались сунуться в самую жару. Лишь иногда бросались, натыкаясь на огонь и тут же отскакивая.

Минуты тянулись вечностью. Вой стоял в ушах, но всё реже звери осмеливались нападать. Наконец, после особенно громкого треска в лесу — будто кто-то ломал деревья — стая вдруг разом сорвалась и, завыв, ушла в темноту.

Тишина, густая, мёртвая, повисла над поляной. Только потрескивание догоравших веток да тяжёлое дыхание троих уцелевших людей.

Ученый сидел, прижимая окровавленное плечо, губы его дрожали. Лукьянов дрожал всем телом, но держал в руках обугленную палку, будто боялся выпустить.

Тимофей же стоял молча. Кровь текла из рассечённой щеки, рука саднила, но он глядел в темноту леса и слушал. Ни шороха. Волки ушли.

— Всё… всё… — пробормотал Лукьянов, вытирая лоб рукавом. — Господи, живы.

— Живы, — глухо отозвался Тимофей. — Но не все.

Огонь догорал, воздух ещё дрожал от недавнего воя. Волки, насытившись, словно растворились в чаще. Только эхо уходило вдаль, и снова наступала звенящая тишина.

Тимофей опустил руки, тяжело дыша. Перед ним, почти вплотную к костру, лежало тело Фёдора. Лицо его было неузнаваемо, изуродовано клыками, одежда изодрана.

Он оглянулся в сторону, туда, где в последний раз слышал крик Матвея. Там было темно, и лишь дрожали ветви. Но ни тела, ни следа уже не было видно. Будто парень исчез, словно и не жил никогда. Лес принял его — и не отдаст.