Прованс

Лестат.

Её имя, сколько времени прошло, до сих пор вызывает тоску. Даже сейчас, когда она сидит рядом и сражается со своим страхом, но упрямо смотрит в окно автобуса на сине-сиреневую реку из цветов, мне хочется ей что-нибудь сказать, а во рту только горечь, подобная соку одуванчиков. В отражении видно, как она щурится, хотя солнце едва показалось над горизонтом. Там же, присмотревшись, можно увидеть её истинное лицо — острые скулы и глубокие морщины старухи, едва не умершей в одиночестве.

Рядом с мороком на стекло ложится белая рука.

Бести (спонтанное решение Лестат сменить имя перед путешествием в Валансоль ненадолго её воодушевило) всё ещё не восстановилась в полной мере. Шрамы от пожара полностью исчезли, скрылись под чувствительной кожей, способной переносить только шёлк и бархат. Без колец пальцы казались длинней обычного.

— Виды завораживают, — Бести провела по стеклу ноготком. — Ты тоже это чувствуешь? Как… тепло?

Рисует невидимые линии на стекле. Невозможно отвести взгляд от кисти и её хрупких косточек, проступающих под тонкой кожей. Сколько раз эти руки крепко обнимали, прижимали к телу, не давая умереть, и сколько жизней они же отняли? А теперь силы в них хватало лишь на запахнуться посильней в халат, когда холод пробирал до костей.

Над горизонтом показалось солнце, отбросило первые тени. Что ответить? Для неё это впервые.

— Взгляни, — судорожно сглатываю горькую слюну, делаю глубокий вдох (почти как живая девушка), — мы с тобой, вдвоём, без вещей и слуг, едем автобусом, и куда? — указываю на горизонт, невзначай рукой задев её волосы. — Навстречу рассвету, туда, где мы никогда с тобой не были. Мимо проносятся зелёные луга и лавандовые поля. Кажется, их аромат ощутим даже с закрытыми окнами. Хотя бы это у нас осталось: ощущать запахи, видеть яркие цвета. Наслаждаться музыкой. Путешествовать…

На миг показалась улыбка, но лёгкая встряска от камушков на дороге колыхает светлые пряди, и за ними не видно уголков её губ.

— Знаешь, — тянусь заправить ей за ухо ту прядку, что прячет от меня Бести, но одёргиваю себя и сцепляю руки в замок, — лавандовый тебе к лицу. Я вплету пару цветков в твои волосы, если захочешь.

Неспешно Бести оторвалась от окна, повернулась. Тяжёлый макияж отводит взгляд от тусклых серых глаз, под кроваво-красной помадой прячутся бледные тонкие губы.

— Ты так давно не делала мне причёсок, Луи. Может, попробуем что-нибудь с конца восемнадцатого века?

Очарование открытых лиц и поднятых волос, блеск серебра, и одна кокетливая прядка, опускающая взгляд к ключицам, к этой ямочке, к её углублению…

— Не лучшее время, — качаю головой. — Много грустных воспоминаний, которые не с кем разделить.

— Может, конец девятнадцатого? — не отступает Бести, отворачиваясь к окну. — Во Франции делали кудри, украшали лентами, орнаментами. Пряди спадали на открытые плечи, рядом с беззащитными шеями. Помнишь? И солнце… когда-то оно обжигало нашу кожу.

Помню: её алую улыбку и две струйки крови из места укуса, уверенный голос, ариями звучавший на улицах, и победный смех. Лестат всегда одевалась в мужскую одежду, скрывалась у всех на виду — просто ещё один господин, ведущий ночной образ жизни.

— Да и сейчас, бывает, припекает. В полдень от него нигде не спрятаться.

Везём с собой крема, спреи и прочие мелкие уловки, которым мне только предстояло научить Бести.

…и помню кровь — льётся из пореза в горле, течёт вниз, в ложбину у шеи. Она была везде, проклятая кровь Лестат: на рубашке, руках, ковре — мы погрязли в ней.

— Я подготовила твою комнату, — трясу головой, сбегая назад в реальность. Говорить, надо просто говорить обо всём, что нас ждёт, что ждёт её. — Тебе понравится: стены выкрашены в перванш, есть камин, классический, на дровах, отдельная уборная. Ещё лампы, как ты любишь, не электрические. А на окнах кружевные занавески. Напоминают те, что когда-то были у меня, в то, последнее рассветное утро…

Бести откидывает голову на сидение.

— Луи? — беззвучно, одними губами.

Замолкаю и смотрю на неё, пытаясь понять, что произошло. Её самочувствие резко ухудшилось? Да вроде нет, всё так же бледна и прекрасна, без единой капли испарины.

Жду, минуту или две, за слабой улыбкой пряча волнение. Неужели мои слова её расстроили? Неужели всё было зря? 

О чём ты думаешь?

Солнце пробивается через волоски пряди, белым сверкает в её глазах. Спутанная тень падает ей на щёку, по шее сползает вниз и ажурным клубком залегает в углублении между ключиц.

— Луи… — мне не показалось тогда, уголки её губ действительно поднимаются в улыбке. Так робко, будто Бести сама боится своих чувств. — Спасибо. Теперь мне ещё сильней не терпится увидеть твой дом.

— Наш дом, — поправляю и тотчас ловлю отблеск чего-то совсем иного, не солнца, в её лице. Впервые за очень долгое время касаюсь светлой головы Бести, подхватываю прядку возле уха и пропускаю через пальцы. Длинная, она тянется до плеча. — Заплету тебе что-нибудь современное, — соскользаю с кончиков волос на шов шёлкового платья.

Успеваю повторить изгиб её тела к шее, к впадинке, где тень сражается с лучами солнца за укромное место. Бести вплетает свои пальцы в мои, крепко, как может, сжимает.

Автобус неожиданно снижает скорость, всё медленней, медленней, так, что можно рассмотреть соцветия, останавливается и с шумом открывает двери, впуская аромат лаванды. Люди вокруг поднимаются со своих мест, выходят из автобуса в поле. Кто-то бежит подальше, спешит сделать фотографии, другие раскинули руки в стороны, с закрытыми глазами улыбаются солнцу, подставляют лица и ладони.

Ловлю растерянный взгляд Бести.

— Пойдём?

Она смотрит в окно. Ноготки царапают мне кожу. Всё же, Бести выпрямляется, возвращает мне взгляд ребёнка, увидевшего интересную игрушку, и кивает, крепко держась за руку.