Протоколы вашингтонских мудрецов: Доктрина Монро и её трактовки

Из самых упоминаемых тем последнего месяца, которые особенно красиво раскрылись 3 января (атака США на Венесуэлу и захват Николаса Мадуро) выделяется недавняя стратегия безопасности США, известная также как "следствие Трампа из Доктрины Монро": там прямым текстом указано, что Западное полушарие – сфера (вздох) национальных интересов США. И речь, конечно, не про Марокко или Ирландию.

Понятие Доктрины Монро, хоть и несопоставимо с совсем уж карикатурными явлениями вроде "плана Даллеса", всё же (насколько могу судить по медиа) расценивается как что-то неадекватное реальности; своего рода, экспонат исторического музея, по внешнему виду которого можно понять, зачем он был нужен, но его использование в современности казалось неуместным. Среди других характеристик Доктрины Монро, которые ей приписывались общественным мнением – она содержит в себе что-то угрожающее, является артефактом эпохи войны всех против всех; отдельные спикеры видели в ней даже эссенцию "американского империализма". В общем, честно сказать, помимо пыли и нафталина, вокруг этой темы слишком большое количество мифов и легенд.

Я, честно сказать, со скепсисом отношусь к теме геополитических концепций, да и во всём касающемся этих "больших игр" не вижу какого-то особого интереса: слишком много мгогозначительного рисования стрелочек на карте и влажных фантазий различных "великих стратегов", которое зачастую не конвертируется в реальные действия. Тем не менее, совершенно очевидно, что Доктрина Монро и её трактовки – одна из ключевых тем сегодняшнего дня, которая, на мой взгляд, упускает из виду какое-то количество нюансов. В особенности, эти нюансы касаются именно Латинской Америки, так что хотелось бы разобраться в том, а что, собственно говоря, постулирует доктрина Монро, как она развивалась, и как её принято воспринимать из стран к югу от США.

Изначально, в 1820-е президент Джеймс Монро закладывал в свою формулировку такую главную идею – обоюдное невмешательство Старого и Нового Света в дела друг друга. Молодое государство отказывается от притязаний на участие в делах старушки-Европы, но и свой бизнес просит уважать:

Мы не вмешивались и не будем вмешиваться в дела уже существующих колоний или зависимых территорий какой-либо европейской державы. Но что касается правительств стран, провозгласивших и сохраняющих свою независимость <...> мы не можем рассматривать любое вмешательство европейской державы с целью угнетения этих стран или установления какого-либо контроля над ними иначе, как недружественное проявление по отношению к Соединенным Штатам.

Из интересного, доктрина Монро уже неявно постулирует, что Латинская Америка – это своего рода продолжение США как антиколониального проекта, которое теперь тоже не имеет никакого отношения к Европе, так что и по поводу неё даётся сигнал вроде "мы тут сами как-нибудь разберёмся". Из этого, как считают, получилась война с Мексикой 1846-1848 гг., в результате которой та потеряла половину своей территории. Но никаких серьёзных американских сил по итогам этого не оказалось ни в Аргентине, ни в Перу; да и той же Мексикой в XIX веке какое-то время правили Габсбурги. (Да и от американской претензии на Филиппины в 1898 году это тоже не остановило. Едва ли Доктрину Монро можно назвать действующим документов в XIX веке.) В общем, исходная формула не была какой-то конкретной в отношении Латинской Америки: просто раздел зон влияния, а как там именно влиять – дело десятое.

К чести Доктрины Монро скажем, что на тот момент США и не имели достаточных сил, чтобы оказаться действительно важным игроком в Южной Америке, а поэтому ничего обязывающего в её текст не вкладывалось исходя из существующей реальности. Поэтому, к примеру, Симон Боливар не видел никакой опасности в ней: наоборот, он выступил скорее как симпатизант такой анти-империалистической концепции разделения сфер интересов, где слово "интересы" звучит не так зловеще, как в сегодняшнем дне.

Но всё описанное выше относится к совсем уж древним временам, поэтому и звучит так странно в контексте того, как эту тему привыкли воспринимать мы. Так что перелистываем страницу.

То, что имеют в виду под Доктриной Монро сегодня – это куда скорее одна её трактовка, которую предложил президент Теодор Рузевельт уже в 1900-е. Она же доктрина "Большой дубинки", которая уже предполагала силовое вмешательство США в какие-либо конфликты в регионе, в целях принесения процветания в эти страны... в общем, причинение добра, как мы его знаем.

Занятно, что эта формула появилась в 1902 году отчасти именно как реакция на кризис в той самой многострадальной Венесуэле. Тогда случилась морская блокада страны военными кораблями Германии и Британии по причине невыплаты долгов. По умолчанию Венесуэлой предполагалось, что такое коллекторское мероприятие попадает под нарушение доктрины Монро, а поэтому США как интересант должны вмешаться в инцидент, но Теодор Рузвельт не стал посылать флот немедленно, и начались переговоры, растянувшиеся на два месяца.

При том, что этот эпизод сам по себе не является чем-то чрезвычайно значимым, можно с некоторыми оговорками сказать, что именно с него полноценно начинается осмысление и переосмысление Доктрины Монро в Латинской Америке и США.

То, что предложил Теодор Рузвельт, представляло собой просто-напросто более жёсткий подход, декларирующий военное вмешательство в любые конфликты региона. Так случилось на Кубе, в Никарагуа, в Панаме, частично в годы Мексиканской революции... И даже такая концепция была отчасти поддержана латиноамериканскими акторами: в ситуации европейского вторжения (а тогда такое ещё было возможно) на участие США в урегулировании конфликта буквально надеялись. Но уже это было сопряжено с ощутимыми рисками, так что озвучивалась также и чуть более элегантная идея – передоговориться.

Так с обращением к Теодору Рузвельту обратился министр иностранных дел Аргентины Луис Мария Драго, который, конечно, просил США вмешаться, но вообще выступал с концепцией, подразумевающей ограничения права на взыскание долга таким способом либо площадку для решения вопросов, касающихся государственных займов. Это предложение поддержало большинство стран региона (хотя, например, Бразилия выступала против), так что оно было позже представлено на II Гаагской конференции в 1907 году и принято в качестве международной нормы. Сегодня мы знаем это под названием Доктрины Драго. И хотя сама идея была не бог весть какая, очень важной оказалась сама инициатива латиноамериканских стран решать собственные проблемы не на основе вмешательства размахивающих дубинкой США, а куда скорее в рамках более глобальных договорённостей.

Более того, уже в этом сюжете, как мне кажется, отражается ключевая проблема подобных односторонних деклараций, использующих понятие "интересов": они одновременно торгуют угрозами (ведь даже изначальная доктрина Монро несла в себе это, но по отношению к Европе) и не несут ничего обязывающего к действию. Но как только речь заходит о формализации конкретных принципов (вроде Доктрины Драго), инициатива сильного игрока, стремящегося быть лидером, заметно снижается. Кейс урегулирования Венесуэлы здесь просто феноменальный: "следствие Драго" нашло своё отражение в международном праве, но не вошло в канон трактовок Доктрины Монро по той лишь причине, что Тедди Ру3вельт считал это "само собой разумеющимся".

В дальнейшем, даже в американской дипломатии принцип "большой дубинки" многократно подвергался сомнению (самый известный сюжет – трактовка Доктрины Монро уже другим Рузвельтом, Франклином Делано, которая получила название доктрины "Доброго соседа") и затем возвращался снова (период Холодной войны, поддержка серии государственных переворотов и группировок контрас), а потом признавался совсем похороненным (при Обаме появилась так называемая "Доктрина Керри", о ней парой абзацев ниже).

Так или иначе, где-то к моменту Второй Мировой от Доктрины Монро остались только её следствия, имевшие отношение к Латинской Америке: сложно говорить об изоляционизме, когда ваша страна становится одной из ведущих экономик, запускает крупнейший финансовый кризис, да и принимает участие в двух мировых войнах. А вот обоснование принципов в отношении своих соседей, опирающееся на столетнюю дипломатическую традицию – это удобно, будь то доминирование мягкой силы или то, что описывается хорошим жаргонным глаголом "кошмарить" в духе Тедди Рузвельта.

Мы можем найти один максимально близкий к смыслу классической Доктрины Монро пример в послевоенную эпоху: Куба. Налицо наличие иностранной силы в регионе, которое угрожает безопасности США; правда это при фактической отмене того разграничения зон влияния, которое предлагал президент Монро. США в 1962 – один из "двух полюсов", который участвует в делах Европы может, лишь немногим меньше самих европейских стран.

Что же касается активной поддержки всех антикоммунистических режимов в Латинской Америке, мы, конечно, можем увидеть в этих действиях определённую связь со стратегией, предлагаемой Теодором Рузвельтом, да и даже в крайне извращённой форме с исходным принципом Монро (если признаем, что Сальвадор Альенде, Даниэль Ортега и Жуау Гуларт были советскими прокси, что звучит в значительной степени абсурдно); вопрос один – а удобна ли эта оптика? Холодная Война оказалась последним гвоздём в крышку гроба американского изоляционизма в сфере международных отношений, поэтому мне видится куда более разумным говорить о том, что в XX веке именно политика "Большой дубинки" оказалась куда более влиятельной. Иначе говоря, всё то, о чём так любят говорить сейчас про крушение "мира, основанного на договорённостях" и "право сильного" в Латинской Америке случилось в 1960-70 годах, и в гораздо более страшной форме. Это не было войной, именно избирательной атакой на суверенитет, который стал ценностью за 300 с лишним лет до тех событий. Можно абсолютно справедливо обвинять в этом же СССР, да только какая разница?

Так что, когда в 2013 году госсекретарь Джон Керри, и ранее известный подобными заявлениями, сказал: "эра Доктрины Монро кончилась", в каком-то смысле это было сведением счетов именно с "Большой дубинкой", так как идея раздела зон влияния умирала на протяжение ста лет до него. Причины того можно находить как в гуманистических соображениях (догадываюсь, что для многих США и гуманизм звучит как оксюморон, но тем не менее: лучше не быть виновным в похищении людей и их дальнейших вертолётных казнях, чем иметь; не вижу, в чём здесь противоречие), так и в иногда сомнительных успехах (новый режим в Аргентине развязал войну с Великобританией, в Никарагуа не устоял перед сандинистской революцией, в Бразилии пришёл к смягчению и полевению ещё до начала Перестройки в СССР и так далее).

То, что сейчас называется "Trump Corollary" или же "доктриной Донро", – эдакий постмодернистский манифест, который, уж простите меня за эту пошлость, пытается откатить всё на 130 лет назад, когда США уже стали страной, способной влиять на своих соседей и даже вмешиваться в конфликты, локализованные достаточно далеко, но при этом продолжали ориентироваться в первую очередь на Западное полушарие. Причём стремится это сделать в логике "сделок", не обеспеченных долгосрочной институционализацией, без обязательств, с имплицитными правилами, которым нужно следовать странам Латинской Америки (а выражаются они, грубо говоря, так: "не бесите"). В конце концов, до какой степени американский изоляционизм реализуем в современности – это тоже пока что неочевидный вопрос, вносящий свой вклад в неоднозначность всей этой концепции.

А что всё это значит для Латинской Америки? На самом деле, как и в предыдущих случаях, есть сразу несколько стратегий.

Первая – следовать "доктрине Донро": не создавать проблем, ругать леваков, фоткаться в красной кепке, кататься на поклон. Но на верность можно не присягать, поругивать Трампа на внутреннюю аудиторию: это мы видим в случае Лулы в Бразилии и Густаво Петро в Колумбии. Посмотрим, сработает ли со вторым, но пока что никаких серьёзных рисков не могу здесь разглядеть. Этот план действий можно выразить как "играть по правилам, чтобы перетерпеть", что разумно: через три года будет новый президент, может, даже и демократ; так что, если можно отделаться чисто символическими действиями, то почему бы и нет?

Вторая – по аналогии с кейсом Венесуэлы в 1902: передоговориться. Сейчас это крайне маловероятное действие в силу раздробленности Латинской Америки, но я бы вот на что обратил внимание: даже тем, кто настроен про-трампистски (Милей, Букеле, Нобоа) важно представлять собой Латинскую Америку, как нечто субъектное и самостоятельное, что в едином порыве выражает поддержку лучшему президенту мира. Помимо этого, например, на фоне венесуэльской авантюры появились новости об одобрении многострадальной сделки ЕС-Меркосур; рискну предположить, но, может, европейский трек действительно перспективен в качестве диверсификации риска и своего рода ухода из-под стопроцентного влияния Трампа? Пока что в реальности мы можем разглядеть лишь размытые контуры того, как формулирование новых принципов внутриамериканских отношений может исходить от латиноамериканских политиков, но о такой вероятности я бы предложил не забывать.

× the same old bossa × - истории о людях, вещах, текстах, идеях, странах, политиках и судьбе Латинской Америки.