Протокол: «Забвение»

Глава 7: восемь кругов ада

Всё пространство заполнялось густым туманом, он протекал из всех щелей в ржавой двери. Туман, словно слизь, опускался вниз, захватывая весь пол в свою толщу бесконечной пустоты.

Холодный пол щекотал ладони Минхо. Пустота игралась с его разумом, заставляя стать тем, кого никогда не существовало. Страх смерти заполнял его голову, глаза бегали по тёмным лицам, успевая запечатлеть все их эмоции. Страх, облегчение, ненависть, грусть, они всегда шли вместе с парнями. Он чувствовал, как холод пробирался всё выше, постепенно он доходил от пальцев ног до лодыжек, от лодыжек до колен. Но даже перед смертью Минхо не проявлял на лице никаких эмоций. Оно было полностью спокойным, хотя лишь глаза выдавали его страх.

Мысли разбегались в стороны, а вместо них приходил животный страх смерти и пустоты. Снова он. Всегда он. Они боялись пустоты и смерти больше всего. И в итоге пустота захотела забрать у них единственное, что имело ценность – жизнь, оставив на её месте лишь пустоту.

— Уходим. — Бросает Минхо спокойным тоном, хотя руки начинали дрожать от страха, а ноги от холода. Он начал обходить всех, продвигаясь чуть дальше по коридору.

— Стоять! — выкрикивает кто-то из толпы. Феликс шагает вперёд, раскидывая руки в стороны, перегородив путь. В его глазах плескался ужас, а голос звучал твёрдо. — Туман за нами поплывёт. Чонин, ты можешь заделать дыры? — Он поворачивается в сторону, где последний раз стоял Ян и видит небольшой кивок в темноте.

Минхо замирает на месте, его плечи сильно напряглись, но он не оборачивался. Каждая минута.. Нет, каждая секунда промедления отдавалась ледяной пульсацией в венах.

— Смысл? Нас найдут. В любом случае — Голос Ли звучит ровно, но в нём проскальзывает нотка раздражения. Времени на споры нет. — Давай не сейчас. Просто иди.

— Когда если не сейчас? Мы должны перестраховаться! — Голос раздаётся эхом по помещению, проникая в самые глубинные места души. — Чонин, действуй.

Минхо медленно выдохнул. Туман уже поднимался к икрам. Секунды текли словно вода с горы. Он сжимает кулаки, заставляя себя не оборачиваться. Потому что знал: если увидит их лица – растерянные, напуганные, упрямые, то сорвётся. Голос дрогнет и тогда всё увидят, что на деле нет никакого спокойствия. Тогда все увидят, что он боится так же сильно, как все они.

— Парень, ты слышишь? — Феликс обращается к нему, и в голосе слышен вызов. — Чонин сейчас всё заделает, и мы спокойно..

— Спокойно? — Минхо наконец поворачивается. На лице ни одной морщинки, но брови сведены в одну точку, в голосе появляется металл. — Ты называешь это спокойно? Мы стоим на месте, пока шансы на спасение близятся к нулю.

— 5 минут, — не отступает Феликс, — Всего 5 минут, и мы..

— Которые будут стоить нам жизни, — перебивает Ли. Голос становится всё жёстче. В голове уже тысячи ругательств, но он держится. Пока держится. — Мы не знаем ничего. У нас нет ничего, абсолютно. Даже время мы потеряли из-за..

Он замолкает. Туман всё поднимается. Холод пробирается под одежду, и Минхо чувствует как внутри него начинает что-то ломаться. Ли резко разворачивается и делает несколько шагов по коридору.

— Я ухожу. Хотите – оставайтесь.

Но никто не пошёл за ним. Он останавливается и закрывает глаза. Слышит за спиной голос того парня, с кем он спорил, который что-то говорил другим. Ли пытается не слышать его, он сильно зажмуривается. А в голове всё ещё стоит картина, на которой никого нет.

Ли понимает, что один он не уйдёт.

— Не смей этого делать. — Процедил сквозь зубы Минхо, вновь подходя к светловолосому парню. Он поворачивает голову на дрожащего паренька, его голос показался таким жёстким, что всё присутствующие боялись сказать хоть слово.

Чонин замер. Его взгляд метался между Феликсом, Минхо и дверью. Руки дрожали. Он сделал неуверенный шаг к двери, потом замер, не зная, кого слушать. Туман лизал его икры и это ощущение только добавляло паники.

— Из-за тебя мы все тут можем погибнуть! — Громко раздаётся голос Феликса в адрес вновь пришедшего парня. — Ты просто не даёшь нам спастись!

— Я? — Казалось, что скрежет от зубов Ли слышен всем. — А может ты просто заткнешься?

В сердце что-то йокнуло. Феликс смотрел на него так, будто его ударили, не каким-нибудь кулаком, а сразу кувалдой. Прямо как в детстве.

— Я помочь хотел. — Холодно бросает Феликс, будто сменил личность. Той пылкой, борющейся за жизнь не было. Она умерла. Её убили.

— Другое дело, это же нас всех спасёт от неминуемой гибели. — Минхо прыскается ядом прямо в душу. — Тогда ты должен понять, что там, снаружи, нас ждут. А здесь, внутри, нас догоняют. И выбор состоит из двух чертей: бежать или сдохнуть.

Он сделал паузу. В коридоре было слышно только тяжелое дыхание и мерзкое шипение тумана.

Чонин всё ещё стоял на месте, не в силах сделать выбор. Его губы дрожали, он переводил взгляд с Минхо на Феликса, потом на дверь и обратно, словно надеялся, что кто-то другой решит за него.

— И вообще, разве не ты открыл нам эту дверь? Так действуй, наш герой.

Феликс дёрнулся, будто от пощёчины.

— Сначала дверь. — Он сцепил зубы. Ли знал, что продолжать спорить глупо. Но не продолжать не мог. Он же... Просто хотел перестраховаться. — Пожалуйста, я просто.. хочу выжить. И я хочу помочь. Я хочу идти с вами в одном ботинке.

Минхо хмыкнул, на лице расползлась угнетающая улыбка. Она предвещала смерть.

Он хватает Феликса за ворот, прижимая к стенке. В глазах огонь, который раньше был пеплом.

— Слушай сюда, герой, — голос становился всё громче и резче, отчего становилось страшнее. — Здесь все хотят выжить. Но пока ты споришь, туман продолжает подниматься! Я не собираюсь умирать из-за того, что кто-то не может просто заткнуться и просто идти!

— Минхо прекращай! — Чан вмешивается в чужой спор. Ему так надоело слушать их крики и ощущать как туман сгущался и пробирался уже выше колена, что эмоции взяли вверх или нашли конец.

Крис стоял, вцепившись в чужие руки. В горле были отголоски прошлого крика, что заставляло прокашляться, прежде чем продолжить. Он поднял глаза и в темноте впервые увидел в Минхо не спокойствие, а полное отсутствие всего. Абсолютная пустота.

— Вы оба не правы. — Тяжело выдыхает Чан, пытаясь успокоиться. Он сглотнул вязкий ком в горле, и продолжил. — Но разбираться будем потом. Если выживем.

Холод пробирал до костей, вызывая малекую дрожь. Минхо выдергивает свою руку из крепкой хватки Криса и обнимает себя за плечи.

— Ну и оставайтесь здесь. — Буркнул под нос Минхо. Его силуэт становился все меньше в коридоре, пока совсем не слился с темнотой.

Все смотрели на спину Ли, кроме одного. Чонин смотрел на дверь, считал щели, которые должен был заделать. Он приблизился к ней, собравшись с духом. Как на спине почувствовал чужую ладонь. Она была ледяной, холод пробирался сквозь одежду. Ян резко повернулся, как ощущение исчезло. Ничего не было. Это лишь иллюзия. Так ведь?

— Неужели, здесь я и умру? — Возник дрожащий голос из пустоты. Он был чужим, вымученным, будто сама тьма пыталась заговорить голосом человека, который боится смерти.

Ли быстро окинул взглядом помещение. Он дрожал, то ли от холода, то ли от страха. В полной темноте, когда можно увидеть лишь силуэты с яркими глазами, которые выражают всё эмоции человека, страх был нормой.

— Мама, это ты? — Тёплый голос Хëнджина невозможно было не узнать в этой темноте.

Хëнджин почувствовал резкую боль в груди. Где-то там, где было сердце, лежала его мёртвая душа, которая умерла вместе с родителями. Которая уже покончила с жизнью, но тело кто-то спас. И теперь тело, отделённое от души страдало. Невыносимо, мучительно и больно.

— Джинни, пожалуйста, помоги мне! Они уже здесь, я не справлюсь одна. — Жалобно звучал голос где-то снаружи. В нём слышался страх и боль. В нём слышалась пустота. — Пожалуйста, Хëнджин..

Вокруг через еле заметные трещины в полу, через густой туман пустоты, разрослись розы. Красные-прекрасные, они ослепляли своей яркостью. Лепестки бросались в сердце и застывали в воспоминаниях. Бутоны падали и мир рушился. Не тот, по которому ходят люди. Внутренний. Эти розы были надеждой, которая умерла, но возродилась вновь. Хван прикоснулся до самого тёмного цветка. Он не был особенным, просто умер намного раньше остальных.

— Ты помнишь, Джинни? — Чужой голос плыл сквозь мир, цветы и боль. — Ты был тогда совсем маленьким и не знал, что шипы у роз очень острые, поранился и заплакал. И я тогда сказала: «Шипы защищают розу и благодаря им вырастает самый красивый бутон. Так и благодаря боли вырастает самая бессмертная надежда.»

Хван смотрел на розы и чувствовал, как внутри всё перевернулось. Как всё стало теплее. Как сердце начало оттаивать. Как вместе с сердцем оттаивала надежда, которую он похоронил вместе с родителями. Надежда, которая умерла в тот день, когда Тени забрали их. Надежда, которая никогда не должна была воскреснуть.

— Мама.. — произнесе он на выдохе, заполняя помещение яркими розами.

Лепестки касались всего. Лодыжек, ладоней, пустоты, сердца. Они были везде. Мир завис в этом моменте. Он был лишь здесь. Только в этом помещении. И в сердце заиграла любовь, тепло. Они были такими живыми. Такими настоящими. Ноги повели к железной двери, руки тянулись её открыть и крепко-накрепко обнять маму, но чья-то тяжёлая рука вцепилась в горло, сбивая с ног, вдавливая в розы, разрывая лепестки в клочья. Разрывая саму надежду в клочья.

— Почему ты снова здесь.. — Шепчет голос из темноты. Хëнджин старался разглядеть знакомые черты лица перед собой. Перед его глазами был Крис, который схватился за его горло так крепко, будто готов убить. — Ты должен был умереть!

Холодная слеза упала из глаз Криса, ударившись о щеку Хвана, скатилась по ней и вновь упала вместе с лепестками роз. Они чернели, съеживались, рассыпались в пепел. Надежда умирала снова. Теперь прямо в его руках.

— Пожалуйста, спаси мою маму.. — хрипит Хван, пытаясь сказать слова так, чтобы его поняли. Боль затапливала всё. Пустота грозилась съесть их заживо.

Крис сжимал горло всё сильнее. Хёнджин хрипел, царапал чужие пальцы, но сил почти не осталось. Розы осыпались, лепестки летели на пол, в туман, и там, в белой слизи, они чернели, сжимались, умирали.

Кто-то налетел на них со спины.

Не то чтобы удар был сильным. Скорее, неуклюжим, испуганным. Нога зацепилась за ногу, тело рухнуло в туман, и этот звук, глухой, мокрый, беспомощный, вырвал Чана из его кошмара ровно на секунду.

Хван рухнул на пол, жадно глотая воздух.

Чан обернулся на того, кто упал. Парень с ярко-фиолетовыми волосами лежал на полу. Смотрел на Криса снизу вверх, бормоча какие-то извинения. В глазах игрался страх. Губы дрожали. Он только что бежал от людей. От всех этих грязных эмоций. И вот теперь лежит в пустоте, в чужой надежде, и отрадается во взгляде человека, который держит кого-то за горло.

Кристофер почувствовал, как под ним всё ещё кто-то дышит. Всё ещё этот монстр жив. Он схватил того за куртку, поднял и прижал к стене.

Последовал резкий удар в живот. Ещё. И ещё.

Губы Хвана окрасился в красный, как цвет роз. Это была его кровь. Хенджин не кричал, только смотрел в потолок и шептал:

— Мама, я сейчас приду..

Чанбин смотрел на это. Как кровь летела из чужого рта, а розы на полу перестали тянутся вверх. Бутоны опали.

И в тумане за спиной кто-то начал шептаться. Сначала один, потом второй. Они выходили из тумана, из стен, из самой тьмы. Бесшумные, серые, без лиц. Лишь этот шёпот.

— Посмотри, — шептал один.

— Даже не пытается помочь.

— Смотрит, как человек умирает.

— И ничего не делает.

Шёпот рос. Сливался в один многоголосый гул, проникал под кожу, впивался в мозг.

— Он трус.

— Всегда был таким.

—Только смотрит, но не помогает.

— Потому что слабый.

Чанбин закрыл уши, зажмурился. Спрятал лицо в своих коленях.

— Нет... — Прошептал он, — Я не.. Я не хотел.. Я просто...

— Смотри, что ты наделал.

— Если бы ты не упал, он бы не ударил.

— Это ты виноват.

— Это всё из-за тебя.

Голоса смыкались вокруг него. Их становилось всё больше. Они стояли в тумане, смотрели, шептали, и в этом шепоте не было злобы – только правда. Такая, от которой не спрятаться.

— Ты просто сидишь.

— Смотришь, как он умирает.

— И ничего не делаешь.

— Смотреть хуже, чем быть участником.

В углу, у стены, Чан бил Хёнджина. Снова и снова. Лицо Хвана было в крови, в лепестках, в слезах. Он не кричал. Только смотрел в потолок и шептал одно и то же.

А Чанбин смотрел. И не мог двинуться.

Потому что голоса были правы. Он всегда только смотрел. Всегда боялся. Всегда ждал, что кто-то другой сделает первый шаг. Голоса кричал всё громче, всë сильнее. В ушах невыносимо гудело. Голоса сливались в голове. Холод уже хватался за глотку. Его руки дрожали, судорожно бегая в поисках какой-то веревочки.

— Бедный Ян Чонин..

Голоса стали мягкими, почти умоляющими. Они больше не обвиняли, а подсказывали. Со резко поднял голову услышав знакомое имя в чужих устах.

— Даже не догадывается, что его способность разрушает.

— Он убьет их всех и даже не поймет почему.

— Смотри, он сейчас дотронется до неё.

— Он разрушит всë, к чему прикоснется.

В темноте Чанбин нашёл взглядом Чонина, который тянулся рукой к запертой двери. Он рванул со своего места к Яну. Голоса на фоне впервые начали говорить что-то хорошее. Или это потому, что он делает то, что они хотели?

— Чонин! — Крик вырвался из его горла сам. Неудачный, надорванный, но максимально громкий.

Их взгляды встретились. Чонин смотрел на Чанбина с недоумением, почему тот кричал, а Со смотрел на него с ужасом. Это начало конца. Ян медленно опустил взгляд на свою руку. На металл, которого она касалась.

И дверь начала трескаться.

Трещины разбегались из-под его пальцев, как паутина. Ржавчина расползалась, въедалась в металл, крошила его, превращая в труху. Туман, который он только что запечатывал, хлынул из щелей новой волной. Просачиваясь сквозь пальцы, проникая под кожу, постепенно окрашивая кончики пальцев в чёрный, туман проникал дальше по руке, шел по венам и капиллярам. На руках начали проступать те же трещины, что были на двери.

— Я.. Это был я... — прошептал Чонин, глядя, как его собственная кожа трескается и осыпается на пол, как песок. — Я разрушил..

Голоса, которые только что мучили Чанбина теперь говорили и про Чонина. Они звучали в его голове, мягкие, почти ласковые.

— Ты никогда не чинил. Только разрушал.

— Твое прикосновение – разрушение.

Чонин упал на колени. Смотрел на свои руки, которые рассыпались прямо на глазах, и не мог пошевелиться. Потому что если он пошевелится, рассыплется целиком.

А Чанбин стоял у стены, смотрел на то, что он сделал, и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Голоса больше не шептали. Они молчали. Они получили то, чего хотели: он наконец вмешался. И его вмешательство уничтожило того, кого он пытался спасти.

— Но его способность — чинить, — заговорил голос в темноте. Он был ровным, почти механическим, будто кто-то пытался восстановить логику в этом хаосе. — Он не мог разрушить.

Сынмин сделал шаг вперёд. И ещё один. Он подошёл к двери и начал вглядываться в неё, в ту самую дверь, которую Чонин пытался запечатать. Она была покрыта трещинами, ржавчиной, готовая рассыпаться в любой момент.

— Я помню, — прошептал он. — Я помню, какой она была до того, как он её коснулся.

Он замолчал. В голове крутились образы, но они были размытыми, как старая фотография. Он закрыл глаза, пытаясь удержать их.

— Он не мог её разрушить. Я не верю..

Голос в тумане зашептал снова, мягко, почти ласково:

— А если твоя память врёт, Ким Сынмин? Если он всегда разрушал, просто ты забыл?

Сынмин дёрнулся, будто его ударили. Он смотрел на дверь, на свои руки, на Чонина.

— Я помню, что он чинил вещи. — прошептал он. — Я слышал, как он говорил Феликсу, что может заделать дыры. Я помню это. Я помню его голос.

Он замолчал, потому что голос в его голове продолжал шептать:

— А что, если это был не его голос, а чужой? Что, если ты никогда не слышал его? Что, если ты просто вклеил это в свою память, чтобы заполнить пустоту внутри грудной клетки?

Сынмин не мог поверить. В голове перебирались воспоминания. Неужели, он настолько бесполезен? Даже запомнить правду не в силах. И вводит всех в заблуждение.

Голоса в тумане стихли. И в этой тишине, что-то изменилось. Туман начал сгущаться в одной точке, складываться в фигуру. Медленно, плавно, как вода, принимающая форму сосуда. Сынмин поднял голову и замер. Перед ним стоял кто-то, кого он должен был знать, кого он должен был помнить.

— Здравствуй, Сынмо. Давно не виделись. Сколько лет прошло? 30 Или 35.. Я уже давно сбился со счета.

Сынмин молчал. Он не мог вымолвить ни слова. Потому что он не помнил. Он смотрел на это лицо, слышал этот голос и в его голове была пустота. Абсолютная, ледяная пустота.

— Кто ты? — напрягся Ким.

— Твой давний друг. Ты не помнишь меня и на это есть много причин. Одна из них: ты забываешь себя, но запоминаешь настоящее. — Силуэт улыбнулся, почти печально. — Остальные причины ты найдешь сам, это в твоих силах и силах твоих друзей. Только не исчезай.

Сынмин схватился за голову. В ней пульсировала тишина, в которой не было ни одного воспоминания об этом человеке.

— Ты помнишь всё, что слышал, — мягко проговорил Силуэт. — Но не всё, что было. Ты всегда путал эти две вещи. Твоя память – это архив чужих жизней. А свою ты отдал мне.

Сынмин упал на колени. Он смотрел на свои руки, которые не помнили прикосновений этого человека. Смотрел на пустоту в своей голове, где должно было быть его имя, его прошлое, его судьба.

— Ты всегда знал, что заплатишь за свою силу, Сынмо. Ты просто не знал, как высоко будет цена. — Он начал таять, растворяться в тумане, оставляя после себя только холод и пустоту. — Я вернусь за тобой, — донеслось из ниоткуда. — За всеми вами.

Нить над головой Сынмина становилась все темнее, от серого к Чёрному. Более бледная, чем все остальные. Его душа рассыпалась на маленькие кусочки, как нить над головой, которая рассыпалась на песчинки. Хан смотрел как она гаснет, как её последние пылинки падают на пол, смешиваясь с туманом.

— Как же.. — Прошептал он, протягивая руку, будто мог удержать пепел нити.

Но нитей было много. И каждая была индивидуальна. И смерть одной не могла повлиять на смерть других. Каждую можно было перерезать, убить в ней душу. И Хан жил в этом. Любил это. Видеть правду о людях, это горько, но честно.

А честность всегда была слаще, чем ложь.

Джисон разглядывал каждую, исследовал, анализировал, запоминал. Живые светились ярким, неоновым светом. Но над ребятами не было видно ничего. Хан судорожно бегал глазами, в поисках хотя бы одной, но они исчезли вместе с пеплом.

Он хотел броситься к ним, схватить рукой и остановить этот распад. Но ноги не слушались. Сделал шаг и провалился в пустоту. Рядом никого не было. Только пепел, оседающий на его ладонях, и тишина, в которой не было даже эха чужого дыхания.

Пепел просыпался сквозь пальцы, как песок. Он смотрел на пустые ладони. Те, что всегда были полны чужих жизней, чужих тайн, чужих чувств. Теперь они были пусты.

Он прижал пустые ладони к груди. И ничего не почувствовал. Ни ударов сердца. Ни биения чужой нити, которая всегда пульсировала рядом с его собственной. Только тишина. Только пустота. Только он, запертый в собственном теле, которое больше не ощущало мир.

А потом он услышал это. Тихий, ровный, ритмичный стук. Но сердце не отвечало. Это было не оно.

Джисон поднял голову. Сквозь туман, сквозь пепел, сквозь этот бесконечный ужас он увидел силуэт.

Он не кричал. Он не плакал. Он просто сидел и слушал голоса стен, которые кричали ему в ответ. И он в попытках перестать слышать их крики бился головой о них. А потом гладил холодные кирпичи.

Феликс сходил с ума от ужасов, которые говорили стены. И показалось, что легче вырубиться, чем пытаться заткнуть уши.

На лбу появилась ранка, маленькая-маленькая. Но с каждым новым ударом она увеличивалась. Кровь стекала по бровям, вниз и летела на пол.

Кап-кап. Кап-кап.

А потом тишина. Даже чужие вздохи прекратились. Стуки сердца исчезли. Как будто мир замер. Как будто время остановилось.

Туман застыл серыми сгустками на полу. Лепестки роз, только что падающие на пол, замерли в воздухе. Как застывшие капли крови. Слëзы, крики, шëпот, удары. Остановилось всë.

Лишь звук падающих капель прервал полную тишину. Но доносился он совсем с другой стороны.

Кап. Кап. Кап.

Кровь потекла из носа парня, который держал время остановленным изо всех сил.

— Пожалуйста.. Прекратите. — Прошипел Минхо.