Прости.

Боль. Очень больно. Боль невыносимо быстро растекалась в груди, окутывая сердце толстым слоем. Окутывая легкие. Тяжело дышать. Рука сжимает рубашку в районе груди, как будто бы это поможет утихомирить колющую боль. Дыхание участилось, но больше кислорода в лёгкие не поступает. 

Снять. Ослабить. Надо ослабить.

Рука находит застежку на чокере, лихорадочно цепляясь за нее пальцами в отчаянной попытке расстегнуть. Дрожащие ладони не помогают ускорить процесс. 

Он подарил ему этот чокер.

От этой мысли сердце начало стучать только быстрее, болезненнее. Вздохи стали прерывистыми и рваными. 

Около четырех часов назад Чуя Накахара вернулся в Йокогаму из покздки в Париж, и первое, что его встречает — это его, сгоревшая дотла, разрушенная машина. Сразу после этого, около четырех часов назад, ему позвонил Акутагава, произнеся лишь короткую фразу.

«Дазай-сан пропал.»

Конечно же сначала Чуя усмехнулся и сказал, что тот наверняка опять плывет по течению реки в попытке утопиться, но когда спустя два часа ему позвонил Хиротсу, сообщая, что Дазая ищут уже десяток поисковых групп, Чуя засомневался. 

Когда спустя еще полчаса Чуя решил сам пойти искать его и ничего нашел, даже малейшего намека, что Дазай еще где-то поблизости, он начал звонить.

На данный момент он насчитал чуть больше пятидесяти исходящих звонков, которые так и не получили ответа. На некоторых он оставил сообщение.

«Скумбрия, не смешно, ты где шляешься?»

«Дазай, если ты опять изрезался в каком-то Богом забытом переулке, я тебя сам прибью, как только найду.»

«Возьми трубку, мать твою, тебя пол мафии ищет.»

«‘Саму, возьми трубку. Пожалуйста.»

Последнее сообщение было оставлено после звонка, совершенного ровно тринадцать с половиной минут назад. Голос Чуи тихий, слегка дрожит. Будто бы уже на грани сорваться на крик или же наоборот, всхлип. 

Глаза бегают по экрану телефона. Контакт «Скумбрия» единственный, который у Накахары в избранных номерах и которому он позвонил уже больше раз, чем за все то время, что они знакомы. Внезапно перед глазами все поплыло.

Горячие, нежеланные слезы медленно побежали вниз по щекам. 

— Где ты, черт тебя побери… — Грубо откинув телефон на другой конец дивана, Чуя закрыл лицо ладонями. Черные перчатки впитали влагу с лица, но все больше и больше слез стекало вниз.

Он же не мог, правда ведь? Он не мог. Чуя должен был его прикончить. Так нельзя. Дазай это знает.

Нет. Нет нет нет. НетнетнетнетНЕТНЕТНЕТ.

Поджав колени к груди и обхватив их руками, парень зарылся в них носом, всхлипывая. Он просто не мог так поступить. Не мог. Но какое здесь может быть другое пояснение? Зачем ему уходить? У него нет ничего, для чего он бы мог просто взять и уйти. Единственное, чего он хотел — это смерти. Другого объяснения просто нет. 

Так если все настолько очевидно, почему так чертовски больно? Чуя знал, что это рано или поздно бы произошло. Почему тогда так больно? Почему он сейчас сидит на диване в своей квартире и откровенно рыдает, хоть и как можно бесшумнее? Или лучше сказать оплакивает? Почему?

Сердце болезненно стучит в груди. Хочется достать его, вырвать из груди. Может тогда это душащее чувство наконец отступит. Между всхлипами из Чуи изредка вырывается тихое «‘Саму».

*

Он снова на ногах. Они движут его в сторону кухни. Все происходит на автопилоте, о котором Чуя впервые узнает. Он тянется к самой высокой полке. Приходится встать на цыпочки, чтобы достать дорогую, коллекционную бутылку вина. 

Он бы помог достать.  

— Заткнись. — Шепчет себе под нос, опуская бутылку на столешницу. 

Иронично, что эту бутылку подарил тебе он.

— ЗАТКНИСЬ! — Пальцы до боли сжимают корни огненно рыжих волос. Чуя рвано выдыхает, сжимая вместе зубы. 

Процесс в котором он открывает бутылку и садиться за стол стирается с его памяти. Парень окидывает бокал вина одним взглядом, прежде чем схватить бутылку, припадая губами к горлышку. 

Два больших глотка и бутылка снова на столе. Он почти давится, но заставляет себя подавить кашель. Боль слегка утихла, но это не значит, что стало лучше.

Пустота. Она накатывает с каждой новой секундой все больше. И как будто бы так даже хуже, ведь все равно где-то глубоко, что-то ужасно сильно болит, но он не может заставить себя выпустить эту боль. Он не может снова заплакать. Не может даже просто напросто взять эту гребанную бутылку и со всей силы швырнуть её об пол, наблюдая, как белый мрамор окрашивается в красный. Не может. Он ничего больше не может. Лоб касается холодной поверхности стола.

Его больше нет. 

Его. Больше. Нет.

Ублюдок.

Какой же ты ублюдок.

Ненавижу.

Я тебя ненавижу.

Я тебя-

Люблю.

Вернись. 

— Пожалуйста…— На выдохе шепчет Чуя, закрывая глаза.

*

Дазай видел каждый звонок. Он смотрел не отводя глаз, как экран его телефона загорался, показывая ему веселую фотографию Чуи, которую тот просил удалить, и которую он поставил тому на профиль, а также имя контакта. 

«Слизняк». 

Он не отводил взгляда до тех пор, пока экран снова не погаснет. Только вот секунду спустя, тот загорался по новой. 

Сообщения оставленные после звонков тоже не были проигнорированы. На самом деле они все еще эхом раздаются в его голове, когда он выключает устройство и достает из него СИМ-карту, после чего ломает её на две половинки. 

— Прости, Сёга. — Шепот в темноту, который не достигнет получателя. 

Прости.