Прошлое

У Даниила съемная квартира — что называется «Москва, ЧК, тридцатые года». Паркет-елочка, переживший обе мировые и одну гражданскую, обои в цветочек, серая полоса вдоль коридора — хозяйский пудель явно не один год пользовался этой стеной как полотенцем. Кухня — два на два метра, линолеум в черных ожогах, если открыть холодильник, балконную дверь уже не откроешь, а включишь молочно-желтую лампу с кладбищем мушек внутри — разбегутся по углам три с половиной престарелых таракана.

Этот почему-то не разбегается.

Илья сидит на морально нестабильной табуретке с подпиленной ножкой. Голый, тощий, бледный, скрюченный так, что от человека — один сплошной позвоночник, выступы на спине крупные и частые, как зубы. Курит, мнет золотистый фильтр подушечками пальцев. На всю квартиру воняет — сигаретами, сожженными на сковородке полуфабрикатами, черемухой, потом, сексом. Даниил набирает в стакан воду из крана, чтобы хоть как-то избавиться от скрипучего крахмального ощущения во рту.

Но начиналось все, конечно, ой как иначе.

Первые дни совместной работы, читка сценария, репетиции до психоза. Илья смотрит подбитой гиеной и считает долгом компенсировать собственную фатальную бездарность шутками про чужое происхождение. Даниил ведется как школьник, послушно злится, картинно закатывает глаза, в общем — кормит Илью вниманием на убой. У мамы была фразочка для таких ситуаций — третий класс дебильной школы. Примерно так Даниил себя и чувствует, а делать нечего: от упоминания малой родины его каждый раз будто утюгом гладят. Раскаленным. Тогда Даниил еще не знает, что Илюхины выебоны переводятся на человеческий как «трахни меня уже» — и никак иначе.

Что-то около полуночи. Автобус, судя по яндекс-картам, черт знает где. Даниил поправляет волосы в исцарапанное пластиковое отражение на остановке. Илья выходит из тьмы, блестит цацками и ключами своей несчастной панамеры, как многоглазое чудище, двоится и волнится в пластике.

— Эй! Данила-мастер! Подвезти тебя, кис? Это не лошадь, конечно, или к чему ты там у себя привык, ее не съесть потом, но…

Даниил разворачивается с почти балетной грацией, и пощечину исполняет широченную по-мхатовски — звенящую, сладкую, болючую. Голову Ильи откидывает в сторону, ключи выпадают из руки и подпрыгивают на асфальте, как плоский камешек, пущенный блинчиками по реке. Кожу на руке щиплет неправильный, неуместный восторг. Пощечина мало похожа на благородную вендетту, но злого веселья отмщения хватает и в ней.

Илья не поворачивает голову обратно — застывает, дает полюбоваться красным следом на скуле. Прислоняет к ней тыльную — прохладную — сторону ладони. Улыбается. Смеется. Делает самое нелогичное, что может сделать человек, которому только что съездили по лицу — издает издевательский, нарочито-бабский стон.

Может, конечно, все началось еще раньше. До того, как Илья стал так часто оставаться на ночь, что почти переехал, до засосов, до пощечин, до искренних и неискренних разговоров — до разговоров с Ильей вообще.

Казань — большая, блестящая, красивая до тремора; по сравнению с родным селом — какой-то параллельный мир. В казанской общаге началась эпопея с тараканами, и теперь Даниилу уже кажется, что тараканы проследуют за ним в любое место жительства, включая гроб. Тогда, впрочем, впечатления еще были яркими, а культурная оптика — топором рубленой. Сопливая кабинка общажного душа — квадратный метр личного пространства в этом храме социума. Даниил почти выпускник, отчаянно пытающийся догрызть гранит науки, и в сутках у него есть пятнадцать минут на культурный досуг — то есть, на то, чтобы без сил и едва чувствуя собственные ноги на изгаженной плитке, стыдливо подрочить на соответствующий ситуации контент. Даже не фильмы — ни денег на них нет, ни времени, так — тизеры, превьюшки. Штук по восемь за раз, на битом экране телефона со сведенной почти в черноту яркостью, с минимальной громкостью в наушниках, подключение которых все равно нужно перепроверить, — и можно сказать, что сегодня уже не так сильно хочется упасть на пол и сдохнуть от усталости.

Тогда Даниил, конечно, не знает никакого Илью — знает только Элайджу Стеффи, русскую восходящую звезду, которая уже года три все никак не взойдет. Он не знает, зачем смотрит гейскую порнуху, зачем смотрит ее именно с ним, только месяца через два понимает — мужчины на самом деле ему всю жизнь нравились, еще со школы, с театрального кружка на семерых девчонок и двоих пацанов. Просто как-то… в голову это раньше не приходило.

Элайджа играет в лучших традициях жанра — страшно переигрывая, хлопая гигантскими глазищами, драматически вскрикивая низким отрепетированным голосом, даже междометия по-английски произнося с ядреным русским акцентом. Ничего интересного, ничего необычного. И все равно — екает. Дергает. Тянет. Даниил покупает несчастную подписку. И пропадает в фильмографии на несколько недель.

У Даниила на кухне — кривой буквицей, сырой креветкой свернулся над столом герой юности, которые, конечно, всегда оказываются мудаками. Дымит как ТЭС.

— А на балкон бояре курить не ходят?

Илья поворачивает голову — складка кожи на шее расчерчивает маковое поле засосов. Съемки завтра — а вся эта красота выглядит как час времени и три банки консилера. Не то чтобы Даниил совсем об этом не думал, когда ставил.

— Не-а. Ты туда ругаться не придешь.

Илья ухмыляется идиотски — ему десять, и он дернул отличницу за косичку.