Проповедь птицам

Мало кто знал, и все, кто знал, уже забыли, что раньше в маленькой и с виду невзрачной церкви святого Бенедикта на площади Ин-Пишинула в Риме, в районе Трастевере, в двух шагах от Тибра, была исповедальня, из которой можно было попасть напрямую в старую голубятню в городе Братске, во дворе по улице Гиндина, 12.

Чтобы попасть в Братск, нужно было сказать священнику в исповедальне: “Buongiorno Padre, voglio predicare agli uccelli”, — что значит: “Здравствуйте, отец, я хочу проповедовать птицам”.

Несколько раз я перемещался таким образом в родной двор. Вход в голубятню был закрыт снаружи, поэтому наблюдать всё происходящее приходилось изнутри, подглядывая в щели. Вокруг то и дело проходили знакомые люди, но я не смел окликнуть никого из них и сидел молчком.

Легенда гласит, что люди, жившие во дворе на Гиндина, 12 после смерти превращались в голубей волей старого советского чародея по имени Василий Аскольдович Голеня, жившего в четвёртом подъезде. В обычной жизни он был водителем на птицефабрике и воровал комбикорм, как мне рассказывал дед. Род колдуна с птицефабрики восходил к старым чешским алхимикам. Предок Василия помогал создавать голема в Праге, а другие его прародители даже были вхожи в Апостольский дворец в Ватикане. Они и наладили этот портал в Сибирь, договорившись через Петра с Иисусом, который шепнул кому надо. Говорят, сюда хотели сослать Джордано Бруно, но потом просто плюнули и сожгли.

Голубятня, сложенная из серого камня и с остроконечной крышей, покрытой железом, стояла на Гиндина особняком. Большие окошки её напоминали порталы, как в средневековых соборах. Почерневшая от времени, с белыми прогалинами голубиного говна, в каком-то смысле готика. Голубятня привлекала моё внимание с детства, никто точно не знал, когда она появилась у нас во дворе, даже моя бабушка не могла точно сообразить и говорила, что стоит этот сарай сколько она себя помнит. 

Особенно мрачно выглядело строение зимой: чёрное пятно на белом фоне с такими же чёрными кустами вокруг. Голубятню окружал высокий кованый забор — вход туда был строго воспрещён. Этот запрет был негласным, и, что удивительно, он соблюдался всеми. Люди боялись Василия Аскольдовича.

Теперь я сидел внутри этого зиккурата и смотрел вокруг. Хорошо проглядывалось поле, где мы детьми играли в футбол дни напролёт. Поле это спартанское, трава на нём никогда не росла — гравийка да камни. Руки и ноги у меня постоянно кровили от таких игр. В ванной ссадины отмокали, я их снимал с себя, как кору с дерева, и таким образом обновлялся. Теперь мне тоже хотелось обновиться, но на поле было пусто, хотя ворота ещё и были на месте — ржавые и тонущие в пучине лет. Металл распадался, что уж говорить о людях.

Вокруг меня собирались голуби, я кормил их фокаччей, которой всегда набивал карманы ещё в Риме. В следующий раз принесу тирамису.

Где-то тут должен был быть и мой дед. Вот, дед, принёс тебе фокаччу с оливками, не стесняйся, давай поклюём, перекусим. Помню, как ты посылал меня в магазин за хлебом и плавленым сырком “Дружба”, а потом мы на кухне пили чай — клевали, — пока все были на работе. То были славные деньки.

Я заглянул в щель и увидел песочницу. Там мы играли в ножички, эту игру я тоже любил. Ножичек-складишок подбрасываешь; от того, каким манером он воткнётся в землю, зависит боевая единица, причитающаяся тебе в резерв. Сами фигуры я уже не помню, поэтому рассказать не смогу. Но были там точно танки и солдаты, какая ж это война без солдат?

То был последний раз, когда я был в своем родном дворе. Докурив самокрутку, я выбил плечом дверь голубятни, она поддалась мне не сразу, но поднажал и засов слетел. Свет мигом залил все внутри, глазам на мгновение стало больно, как будто их натёрли горькой редькой. Голуби переполошились и начали летать взад-вперед в панике и громко гурчать. Я широко раскрыл выбитую дверь и так держал ее нараспашку, крича - “улетайте, братцы, вы свободны!”, но голуби расселись обратно по своим местам и лишь самые смелые подошли ко мне, выглянули наружу, но тут же попятились назад нахохлившись.

— Давайте же! — кричал им я. — Улетайте, вас ждёт небо и младенец Христос. Вкусные семечки и свобода! Ну, чё вы тут, блять, расселись, козлы?

 Но все голуби — человек сорок — не двигались с места, выпучив на меня зенки. Они выглядели глупо, растерянно.

Тогда я достал зажигалку, использованные билеты в театр, бумагу для самокруток и всё, что было в карманах: чеки из винного, исписанный листок с неинтересной заметкой. Вдобавок подобрал валявшиеся на полу сырые от помёта газеты и начал так, с тем, что есть, разводить огонь. Вначале у меня ничего не выходило, билет в театр только обуглился. Первой загорелась заметка. К своему сожалению, я понял, что она не священная. Потом жёрдочки, дальше занялись деревянные балки, и вот, через мгновение огонь пылал, к потолку поднимался густой дым. 

Голуби, чтобы спастись, начали вылетать наружу, теперь их гнали к свободе страх и безысходность. Последним выбежал я. Вначале голуби просто сидели подле, на безопасном расстоянии, и смотрели на полыхающую свою тюрьму, но потом один вспорхнул и улетел без предупреждения. Все, в том числе я, провожали эту смелую птицу взглядом на небо. Затем нерешительно взмыл в воздух другой, потом третий и через мгновение все они устремились куда-то ввысь, перелетая змеиный хребет моей родной девятиэтажки. Я прикурил от полыхающего огня еще одну самокрутку и смело в него вступил. Проповедь была окончена, и я вмиг, сказав это, оказывался в кабинке для исповеди в церкви святого Бенедикта. Падре посмотрел на меня, одобрительно кивнул головой, но ничего не сказал, только протянул влажное полотенце, которым я обтёр сажу с лица.

По возвращении в Рим захотелось выпить вина. Илария, моя старая римская подруга, тоже была не против. Я спустился к Тибру, вымыл руки и за ушами, затем поднялся обратно на набережную. Вокруг пахло пиниями и апельсинами, запах горелых перьев понемногу выветривался из носа, а стоял он там поначалу крепко.

 Было жарко, несмотря на то, что уже свечерело. Столов нигде не было, и мы сели прямо на мостовую. Я открыл бутылку вина и надломил последний кусочек фокаччи оставшийся в кармане — на нём были нитки от брюк, но в остальном всё в порядке, есть можно. Рядом с нами играли музыку.

Я рассказывал Иларии про ножички, но она ничего не поняла и думала, что я рассказываю ей про какую-то книжку. Про голубятню я ничего говорить не стал вовсе.

Лежит она теперь ещё более чёрным пятном на белом, чистом сибирском снеге, как пролитая кровь, сгустком. Сколько таких ещё мест разбросано по свету, одному Богу известно. Я открыл вторую бутылку вина, разулся и попытался взлететь. Надо ли говорить, что ничего у меня не вышло? Однако, на душе у меня было очень спокойно. Единственное, в чём я сомневался — не сгорел ли я сам в том далёком огне.