Пропасть

 Шрам от шампура — белесый, ужасно заметный, формой как небольшая Австралия, и Антону кажется, что это ужасно глупо, что Дима непременно отшатнется и нахуй пошлет за такие нежности. Не шлет — только удивленно резко вдыхает и будто на секунду напрягает каждую мышцу, когда Антон прижимается к шраму лицом.

— Не говори только ничего, ладно?

Дима молчит — даже не дышит. Антон касается шрама губами, застывает, не отстранившись. Кожа теплая, и кончик носа упирается в мягкую выемку под ключицей. Дима пахнет пеплом и «аксом» — химозным несуществующим морем. Настоящее — сочинское — давно выветрилось.

— С чего вдруг? — отмирает Дима, и Антон зажмуривается, даже не думая о том, что на такое отвечать. Целует и дышит, надеясь, что говорить не придется.

О серьезном Дима редко разговаривает. О прошлом — вообще никогда. И когда Антон в приступе тактильности к нему льнет — обычно не так реагирует. Не таким спокойным тоном. Без этой удивленной робости. И шрам — шрам он старается прятать. Не умеет отключать мозг — Антон тоже. Один раз уже отключил — последствия выцеловывает.

Антон тогда почти не знал, зачем подошел. Вообще все общение с Димой — одно гигантское «как-то так получилось», и сколько бы Антон ни пытался хоть что-то контролировать, с Димой не выходило — будто пересадили в машину, где педали местами перепутаны и не работают. Но почему-то только с Димой — в его хаотичном хороводе бухла, проебов и пиздюлей, в его покатушках с обрыва в пропасть, которые он как-то называл жизнью — жизнь действительно ощущалась. Подошел Антон, может, почти случайно, обогнув всю батину дачу и свалив из эпицентра тусовки, чтобы до него дойти, а потом — что-то натурально сломалось, сорвалось и покатилось с обрыва.

— Не, серьезно, мужик. Ты че раскис? — спрашивает Дима. Дышит гулко и хрипловато — когда Антон прислоняется к шраму щекой и ухом, Димино дыхание ему слышно лучше, чем собственное.

— Я не раскис, — Антон заставляет себя говорить. Ужасно не хочется. Как будто в этом не отягощенном взаимными негласными условиями, здравым смыслом и правилами русского языка прикосновении смысла больше. Так правдивее, что ли.

— Ага, поэтому ко мне приклеился.

— Извини.

— Ты отклеишься или нет?

— Нет. Смирись.

Димин смех в груди похож на перекатывание мокрой гальки — глухо, шершаво бьется, совсем чуть-чуть звякает. Антон сжимает чужие бока деревянно, как бы не до конца понимая, можно ли. Но Дима смеется тихо, аккуратно, чтобы не тряслась хранящая Антонову бедовую голову грудная клетка. Можно.

В тот раз от Димы тоже пахло химозным морем — но больше потом, пивом и мангалом. Молодостью и опасливым таким счастьем, которое привозят с собой перваши. И Антон, конечно, такой хуерги наделал, что не расхлебать — потому что с Димой от хуерги попробуй удержись. Антон замечал — с некоторыми людьми особенно сильно хотелось красоваться и вести себя самовлюбленным мудаком. Так в школе, говорят, дергают за косички девочек, которые нравятся — Антон в школе не был, не проходил. И не знал тогда — потом понял, что только самый тугой на свете идиот мог не догадаться. «Ты мне интересен, и я даже не знаю почему» — действительно, отвечать будет господин Друзь.

— Ну Антон, бля, — говорит Дима, когда ему надоедает молча пялиться в стену. — Серьезно, че ты? Ты ж извинялся.

И не объяснишь же ему, что извиняться — это одно, это вообще ничего не значит. Если ораторское чему-то Антона и научило, то только тому, что слова в основном внутри пустые, как шоколадные яйца без сюрприза. А целовать хочется — будто так шрам (и вообще вечер) получится съесть, и все исчезнет. Что вообще ему можно сказать? «Я наконец дотюмкал, что это называется влюбленностью, вонючей, пошлой, с первого взгляда, и мне для этого понадобилось несколько лет, и вообще я с самого начала знал твое имя»? Какой-то текст для предсмертной записки.

Дима о серьезном не говорит — в том числе, пока еще ни в чем не признавался. Значит, не хотел.

— Ну серьезно. Нахуя?

— Хочется, — отвечает Антон. Поднимает голову. Дима, то ли растерявшись, то ли от нечего делать целует уже привычно, как умеет — зубы в зубы, когда поцелуй пьешь, как банку пива залпом. Так ему комфортнее — понятнее, наверное. Это не так неловко. Не так странно. И не так сильно похоже на любовь (а от слова «любовь» рот хочется помыть с мылом).

И Антон сдается — хорошего понемногу. Перемещает руку — на шрам, похожий на маленькую Австралию. Гладит, будто может стереть.