Пролог: Точка невозврата

1982 год.

До дома оставались считанные минуты, когда Азалия медленно открыла глаза и уставилась в окно, проезжая мимо потрепанных частных домов до конца улицы. Родители почему-то не приехали встретить ее на вокзале, хотя прекрасно знали, когда дочь возвращается с соревнований по стрельбе среди восьмых классов, но девочке крупно повезло, что, поймав попутку, она наткнулась именно на дядю Вадима, который хорошо знал ее семью и любезно согласился подвезти ее до дома. Азалия не знала, сколько она простояла на трассе, в ожидании, что родители приедут, а потом еще и ловила машину столько же, но сейчас на дворе стояла глубокая ночь, а свет в окнах домов уже давно не горел. 

Все это заставляло Азалию напрячься, ведь родители никогда бы так не поступили со своим ребенком, тем более ее родители, с которыми у девочки были прекрасные отношения. Более того, они хотели устроить ей праздник по возвращению и позвали даже ее одноклассника и друга — Марата Суворова, с которым Азалия также была в хороших отношениях. Если не встретить ее на вокзале и оставить одну в городе поздним вечером — это часть их «праздника», то девочка была невероятно возмущена. После долгой поездки с пересадками и в принципе времяпровождения на соревнованиях в Ялте, она безумно устала и не хотела бы, чтобы ее встретили именно так. 

— Ну что, - начал мужчина, притормаживая в нескольких метрах от лесочка, где расположен дом Азалии, он хрипло рассмеялся, отчего девочке вдруг стало комфортно. Этого мужчину она видела еще в малом возрасте, и он всегда относился к ней с добром и позитивом, так что на секунду она словно окунулась в беззаботное детство, - мы приехали. Передай своим от меня пламенный «привет» за то, что оставили тебя на вокзале ночью, - добавил Вадим, оборачиваясь к ней. Несмотря на достаточно гневный тон, он тепло улыбался, смотря на нее, - завтра на работе твоему отцу надаю подзатыльников, это я тебе обещаю, - на этих словах он перешел на шепот и подмигнул, снова оборачиваясь к рулю и наблюдая за движением Азалии через окно заднего вида. 

— Ага, - холодно и устало отозвалась девочка, открывая дверь скрипучей «Волги» и, не прощаясь, вышла из машины, держа под рукой свою дорожную сумку, которая сейчас казалась набитой кирпичами. Все тело болело, особенно спина и плечи, потому что спать в поезде оказалось чем-то невозможным для нее. В голове стоял гул, потому что впервые за эту долгую неделю она услышала тишину, когда машина Вадима отъехала, забирая весь шум и свет, что от нее исходил. Девочка подняла голову и обнаружила, что дорожный фонарь снова не работает, - просто превосходно, - добавила она без энтузиазма и с явным сарказмом, рвано выдыхая и ступая по хрустящему снегу в сторону своего дома. Помимо тяжелой сумки, на ней была зимняя куртка, в которой оказалось душно, а вес ее увеличился вдвое, чем часом ранее, потому что усталость накрывала с головой. Хотелось просто оказаться дома, в своей кровати. Оставалась еще неделя зимних каникул, а этот факт на минуту даже поднял ей настроение и прибавил сил. 

Азалия сразу обнаружила, что свет в доме горит, а значит никто не спит и ждет ее возвращения, но девочка была настроена явно не позитивно, она уже продумывала в голове речь, которую толкнет на пороге дома о безответственности и жестоком обращении с ребенком. Азалия всегда отличалась от остальных детей своего класса: родители научили ее читать в три года; она очень много читала, и была на целый ряд умнее своих одногодок, так что даже перевелась со второго класса сразу на четвертый, пропустив один год обучения, поэтому Азалия была на год младше своих одноклассников. 

Пройдя по тропинке, девочка остановилась у входа и выдохнула, накапливая ярость, только злость у нее была вялая и усталая, Азалия понимала, что, скорее всего, вместо серьезной речи, она расплачется прямо в прихожей, потому что сил на что-либо, кроме того, чтобы завалиться в кровать и уснуть на пару суток, у нее больше не было. Толкнув дверь, Азалия оказалась на веранде: это небольшое помещение, пристроенное к дому; зона между улицей и домом, где у семьи Азалии хранились сезонные вещи, инструменты и прочее барахло, что иногда могло понадобиться. Помещение это не отапливалось, но за счет того, что ветер не проникал, девочке показалось, что здесь не очень-то и холодно. Лампочка мигала, но она работала, а значит они действительно ее ждут, потому что в обычное время свет на веранде не горит. 

— Ну сейчас я вам устрою, - прошипела Азалия, делая глубокий вдох с запахом древесины, старой краски и отцовскими шинами для машины, что лежали в углу: летние. Она сделала шаг, потом еще, держа внутри себя бурлящую ярость, затем схватила ручку двери резким движением и дернула на себя. Первое, что она увидела, это следы: куча следов от мокрых ботинок с примесью дорожной грязи, что уже начинали высыхать на деревянном полу. Затем запах, который трудно было описать: Азалия чувствовала этот запах впервые, но на интуитивном уровне он заставлял сердце биться быстрее. Было в этом приторно-сладком с примесью железа запахе что-то такое, что она подсознательно узнала, как нечто очень неприятное и болезненное, что-то страшное. 

Все ее тело пробило мелкой дрожью, когда она переступила через высокий порог, входя через небольшую дверь. Низкие двери ставили не от скупости — здесь, в этих краях, так было заведено испокон веку: входящий должен был поклониться порогу, словно прося у дома разрешения, поэтому порог был высокий, а верхний косяк двери низким. Низкая дверь — это момент перехода. В славянской традиции порог и дверь считались границей между «своим» и «чужим» миром. Азалия переступает через порог, кланяется и оказывается уже не в своем, а в чужом пространстве. Ее автоматический поклон превращается в жест прощания, который она сама еще не осознает.

Тишина была гробовой, хотя свет горел во всем доме, показывая еще со двора, что в этом доме есть жизнь, но Азалия уже чувствовала, что что-то не так; что-то не так, как обычно; не так, как должно было быть. Не разуваясь, девочка прошла на несколько шагов глубже в домашнее пространство, от которого веяло холодом и мертвечиной, но она еще даже понятия не имела, что предвещал этот загадочный приторный запах, который сначала просто казался не комфортным и пугающим. Необязательно знать, что это трупный запах, хватит вдохнуть его один раз, чтобы никогда в жизни ни с чем больше не спутать; чтобы в голове неосознанно щелкнуло, а сердце забилось в ушах.

Рука, державшая дорожную сумку, дрогнула и расслабилась, отпуская ремешки, и, с грохотом, вещи упали на деревянный пол, оставив в стенах глухой звук, но Азалия его не услышала, потому что теперь в ушах стоял гул: какие-то шумы, отчего звук капающей с крана умывальника воды все сильнее отдалялся, тая в тумане, который заполонил сознание девочки. Ее шаг, и она оказалась на кухне, которую ничего не ограждала от прихожей: никаких дверей, никаких навесов. Азалия смотрела перед собой, боясь повернуться в сторону гостиной комнаты, которая также не была ничем разделена. Боковым зрением она уже видела, что там происходит. 

Праздничный стол; напротив него разбитый телевизор, наклоненный в бок; перебитая посуда; разбросанная еда; мокрый пол — красный мокрый пол; и тела: пять мертвых тел. Она не считала, потому что считать — значило признать, что это реально. Азалия разомкнула напряженно сжатые губы и испустила дрожащий выдох, затем еще один и еще, слыша только свое собственное дыхание и ничего больше. Тело словно онемело: оно не хотело слушаться; шея одеревенела, не желая поворачиваться, а Азалия просто дышала, смотря в разбитое окно перед собой и видя только пар исходивший при каждом выдохе. 

На подоконнике стояла фигурка — глиняная, которую ее младший брат сделал в садике годом ранее, изображая трехголовую собаку — Цербера, охраняющего вход в царство мертвых. Антон любил эту фигурку, и, по правде говоря, она получилась очень качественной и детальной, так что прямо сейчас наводила страх на Азалию в мертвой тишине дома. Мальчик, прочитав в старой газете про лабрадоров, привезенных из США, решил, что его Цербер должен быть именно таким — большим, темным, наводящим ужас. Три головы смотрели в разные стороны, и Азалии казалось, что каждая из них следит за ней по-своему. 

Сглотнув вязкую слюну из пересохшего горла, она медленно повернула голову в сторону гостиной. Холод прошелся по телу и замер в пальцах ног и рук, дыхание участилось — но через рот, потому что носом вдыхать запах трупного мяса казалось чем-то невозможным. Горький металлический привкус разлился по языку, и она поняла, что это не только страх, но и вкус того, что лежало в нескольких шагах от нее. 

— Мам.., - прошептала она хриплым бурлящим голосом, бегая взглядом по телу родной матери со сквозным пулевым отверстием. Женщина лежала на боку, но взгляд был устремлен к потолку: в мертвых глазах застыл страх. Справившись с деревянными от ужаса мышцами, Азалия сорвалась с места и подлетела к матери, - Мама! Мам! - девочка не была глупой, она понимала, что на полу лежат трупы, что их нельзя разбудить, но детская голова отказывалась это принимать. 

Белые колготки Азалии пропитались вязкой, почти засохшей кровью; светлая куртка перепачкалась — потому что кровь была повсюду, растекшаяся по деревянному полу и впитанная в него. В глазах Азалии стоял ужас, но слез не было, до них еще не дошло, потому что первым пришел шок. Дрожащим движением она стянула с себя светло-голубую куртку и положила сверху, на рану матери, из которой все еще сочились остатки крови, пытаясь спасти то, что уже поздно было спасать.

Азалия повернулась к отцу и подползала к нему на онемевших коленках, пока внутри колготок все хлюпало и прилипало к ногам, окрашивая их в красный. Она провела пальцами по его плечу, к локтю, а затем к запястью, где он сжимал молоток, который, видимо, успел достать из-под дивана, где хранились инструменты. Он пытался защитить их, но не смог. Азалия часто принимала участие в строительных идеях отца — данную веранду они делали вместе, когда два года назад, зимой, она обвалилась из-за веса снега на крыше. На этом небольшом молотке отец выскреб ее имя, потому что ей он и принадлежал. Отец специально купил такой маленький инструмент, чтобы Азалии было легче помогать ему. Видимо, ее молоток это первое, что попало под руку в момент нападения. 

Коснувшись пальцем своего имени на рукояти, она повернулась и увидела Марата Суворова под скосившемся в сторону телевизором, который стоял на высокой тумбочке. Парень лежал в луже крови, не подавая признаков жизни. Сколько она себя помнила, они всегда были лучшими друзьями, даже до школы, потому что их отцы работали на одной работе и дружили семьями. 

Рядом с Маратом — бабушка. Шестидятилетняя женщина, которую девочка видела редко, ведь бабушка с мамой были просто в ужасных отношениях, но даже она пришла сегодня в этот дом, чтобы отпраздновать возвращение внучки с важнейших соревнований. Азалия перевалилась через окоченелое тело отца и хотела уже подползти к ним на ослабевших ногах, но когда ее рука почти дотянулась до ботинка Марата, краем глаза она увидела пятое тело — Антон. 

Мальчик лежал под столом, вытянув руку вперед, лицом вниз. Азалия задрожала всем телом, смотря на него с широко раскрытыми глазами. Вот теперь эмоции дали о себе знать: она судорожно выдохнула, а потом всхлипнула, и слезы градом покатились по ее щекам. В сердце защемило так, что дышать стало трудно. Дрожащей рукой она коснулась холодной руки брата, вытягивая его из-под стола с протяжным и болезненным стоном. 

— Нет.. нет, нет, нет, - зашептала она, подтягивая его к себе на колени. Антону совсем недавно исполнилось шесть лет, он, также как и Азалия, был умен не по годам, потому что мама, будучи домохозяйкой, часто занималась ими, воспитывая их хорошими людьми. Пока многие одноклассники Азалии жаловались на недостаток родительского внимания, она никогда не могла поддержать эти разговоры, потому что дома всегда было тепло и уютно. 

Девочка не знала, сколько она так просидела, но колготки затвердели от впитавшейся крови, а свечи в доме почти полностью потухли. Все это время Азалия сидела на полу, не двигалась, не моргала, лишь смотрела на брата. Ей казалось, что прошло всего несколько минут, но воздух в доме стал другим: тяжелым, сладким, как пахнет испорченное мясо, оставленное на жаре. Девочка сглотнула, и к горлу подступила тошнота. Это не был тот металлический запах крови со сладкой примесью, — этот был глубже, мертвее, и она поняла, что тела начали меняться. 

Она не знала, что ей делать. Не знала, как должна поступить прямо сейчас, посреди ночи. Понимание пришло мгновенно — она теперь сирота. Глаза уже высохли, в них больше не было слез, которые могли пролиться; в организме критически не хватало воды, отчего губы пересохли, а в горле стоял ком из-за дыхания через рот. Всхлипнув, она пошевелилась и опустила взгляд на свое тело, которое, кажется, стало деревянным за эти несколько часов. Аккуратно сняв тело брата со своих коленей, она подогнула ноги и попыталась подняться. Именно в этот момент она услышала за окном шорох, будто кто-то отпрыгнул от окна дома.

Азалия застыла в том же положении, не дыша и не двигаясь — страх разлился по телу новой волной. Стало ясно, что из живых девочка тут не одна. Но страх слишком быстро сменился яростью, когда она услышала откровенные шаги по снегу вдоль дома. Медленно, словно замороженная, Азалия поднялась на ноги, которые теперь не казались такими слабыми; в целом она не ощущала себя беспомощной. По правде говоря, девочка вообще никак себя не ощущала, она словно была оболочкой самой себя. 

Ноги сами понесли ее к спальне родителей, переступая через тело матери и отца. Шаги глухо отдавались о стены комнаты, а ботиночки были перепачканы кровью, отчего подошва прилипала к полу при каждом шаге. Остановившись перед дверью, она впечаталась в нее взглядом, буравя, словно перед ней был враг, на самом же деле, она просто решалась: объявить войну или бежать к соседям. 

Но Азалия понимала, что если она ничего не сделает, она будет чувствовать себя соучастницей той бойни, что тут произошла; точнее даже не бойни, а самого настоящего расстрела ее семьи. Бросив последний взгляд на тела родных, она взяла с полки еще не догоревшую свечу и открыла дверь спальни нараспашку, входя туда и целенаправленно двигаясь к кровати. 

Поставив свечу на пол, девочка наклонилась и достала из-под кровати чемодан отца, где хранилось его охотничье ружье, с которого она когда-то училась стрелять в первый раз. Веки отяжелели, глаза почти не видели ничего через собой: во-первых, они слишком высохли, а во-вторых, замылились, но это нисколько не мешало ей, ведь мышечная память сохранила, где находится замок чемодана, как его открутить, как поднять крышку. Азалия достала охотничье ружье ИЖ-54, а к нему два патрона двенадцатого калибра, которые использовал ее отец в охотке за крупными животными вроде кабанов или лосей.

Практически вслепую Азалия отодвинула рычаг запирания и надавила на стволы, заставляя оружие согнуться пополам, давая доступ к потронникам. Вставив патроны, она резко дернула рукоятью, заставляя стволы подняться и защелкнуться, а второй рукой девочка передвинула ползунок предохранителя вперед, снимая оружие с режима «безопасно». 

Взяв свечу с блюдцем с пола, она отправилась прочь из спальни, и, несмотря на мертвых родителей, вышла из гостиной. Азалия ощущала себя как в тумане: мыслей не было, ноги сами вели ее на улицу, а руки даже не дрожали. В одном только школьном платье, которое она не стала переодевать; в перепачканных кровью ботинках и пропитанных ею же колготках, Азалия вышла на веранду и подошла к двери, прислушиваясь к звукам снаружи. На улице словно никого не было, но она знала, что он там. Кто он — не знала, но знала, что там он есть. 

Отперев дверь свободной рукой, она вышла на улицу, а ее тут же обдало ночным морозным воздухом, заставляя мокрые колготки затвердеть сильнее. Поджав губы, Азалия прошла по хрустящему снегу к окнам, где слышала движение. Ветер заставлял дом скрипеть, но это вовсе не пугало ее, ведь страшнее того, что она увидела сегодня, просто нет. Зайдя за угол, Азалия замерла. Темная фигура медленно удалялась, не оглядываясь. Девочка не знала это, но если он бродил здесь, если видел, что происходит в окнах гостиной и не поднял тревогу, значит точно имеет к совершенному прямое отношение. 

Подняв ружье на уровень глаз, она подхватила его второй рукой и навела на спину уходящего мужчины, ни на секунду не сомневаясь в том, что делает. Словно загипнотизированная, она положила палец на курок и через пару секунд нажала. Перед глазами все еще стояли окровавленные тела в доме: мать, отец, бабушка, брат, Марат, который даже прямого отношения к ее семье не имел. Они убили всех, перебили без разбора. Ружье дало сильную вибрацию по ее рукам, а тяжелый патрон выскочил из ствола и отправился вдогонку за незнакомцем. Тот не успел даже повернуться на звук выстрела, как уже рухнул на белый снег с болезненным криком. 

Азалия никогда не промахивалась с момента, как начала заниматься стрельбой во втором классе. Она была гордостью своего города — Казани, ведь всегда упорно тренировалась и даже ходила с отцом на охоту, когда он звал. Но Азалия впервые выстрелила в человека, не ощущая при этом ничего. В груди заморозило, а глаза горели мертвым бликом после стольких слез. 

Кащей был неподалеку от дома Азалии, он как раз приехал к своей матери, чтобы отдохнуть и набраться сил. После смерти своего отца он редко сюда приезжал, потому что отношения с матерью у него были, мягкое говоря, натянутые. Ее не устраивало то, чем сын начал заниматься, но понять было можно — криминальная жизнь это не та жизнь, о которой обычный человек должен мечтать. 

Мужчина стоял на крыльце, выкуривая уже вторую сигарету и о чем-то плотно размышляя, как вдруг тишину ночной улицы пробило громким выстрелом со стороны леса. Отбросив не докуренную сигарету в снег, он достал свой пистолет и направился в ту сторону. Их разделяло пару домой и несколько метров леса, но Кащей слишком быстро преодолел это расстояние, а картина, которую он увидел, заставила его на минуту замешкаться. 

Перед ним была спина — детская спина девочки, а в руке висело ружье, которое она наклонила после выстрела. Он обратил внимание и на дом, около которого все происходило — обычный частный домик, но в окнах горит свет, а на стекле красные разводы. Жуткая картина, которую мужчина никак не хотел увидеть в такой, казалось бы, спокойный вечер. Мужчина снова перевел взгляд на девочку, когда она двинулась вперед, по сугробам, к телу, которое прострелили сама. 

Азалия подошла к уже трупу и перевернула его ногой, вглядываясь в его лицо и запоминая каждую ресницу на закрытых глазах. Белый снег тут же окрасился под ним в багровый, но девочку это даже не напугало. Она смотрела на него долго и упрямо, приказывая себе никогда не забывать это лицо, хоть и не знала наверняка, виноват ли он в том, что девочка стала сиротой, но ненависть в ней росла чуть ли не ко всему миру. Услышав звук новых шагов, она резко повернулась на звук и навела ружье на нового человека. 

— Эй, тише, - Кащей поднял руки на уровень головы, принимая позу сдавшегося, но Азалия видела пистолет, что повис на пальце, прилегая к ладони. Кащей не знал, что сказать, но то, что он видел, просто не укладывалось в голове, - тише, видишь, я не стреляю, - подождал он, медленно приближаясь. 

Азалия не смогла ничего сказать, услышав за своей спиной выстрел. Пуля пролетела в считанных сантиметрах от нее, заставив вздрогнуть. Теперь она была зажата между Кащеем и еще одним незнакомцем. После этого выстрела Азалия навела ружье на него, затем снова на Кащея, не зная, откуда ждать угрозы, ведь патрон оставался всего один. Нажав на курок, она снова выстрелила, но уже в новоприбывшего незнакомца, который целился в нее снова. 

— Не стрелять! - крикнул Кащей, но было уже поздно. Патрон Азалии влетел прямо в голову второго мужчины, убив его мгновенно, а его пуля пробила плечо девочки. Она почувствовала удар в плечо — сильный, горячий, как удар раскаленным металлом. На мгновение показалось, что ничего страшного, просто толчок, но потом пришла боль: невыносимая, раздирающая, от которой потемнело в глазах. Она сделала шаг, второй, прижала руку к плечу, предварительно роняя в снег разряженное ружье, и почувствовала, как пальцы становятся мокрыми и липкими. В голове зашумело, мир поплыл, и она осела на снег, а потом упала на него всем телом, теряя сознание.