Пролог. Тени Санкта-Лючии

Санкта-Лючия¹ умирала каждый вечер — и каждый вечер рождалась заново. Это был ритуал, древний, как само море, что лизало солёным языком её каменные причалы. Когда солнце, уставшее от дневной жары, скатывалось за горизонт, город на несколько минут замирал в той особенной, звенящей тишине, какая бывает только на исходе долгого летнего дня. А потом, словно по невидимому сигналу, оживали фонари на набережной, распахивались ставни тратторий², и воздух наполнялся запахами жареной рыбы, чеснока и цветущего жасмина.

Для туристов, приезжавших сюда на неделю-другую, Санкта-Лючия была открыткой: бирюзовое море, пастельные домики, лепящиеся к скалам, старый маяк на мысе, куда непременно нужно сходить на закате. Они пили лимончелло, фотографировали рыбацкие баркасы и уезжали, увозя с собой ракушки и приятные воспоминания. Они не знали — и не должны были знать, — что у этого города есть другая жизнь. Теневая. Та, о которой не пишут в путеводителях и газетах. Та, которой заправляли люди, чьих имён не произносили вслух.

В этой жизни были свои законы и свои правители. И главный из них сидел сейчас в кабинете на втором этаже здания, нависавшего над морем. Особняк не был красив в классическом понимании — его архитектура была слишком суровой, линии слишком прямыми, камень слишком тёмным. Но в нём была та мрачная, подавляющая мощь, которая заставляла случайного путника ускорить шаг, а местных жителей — не поднимать глаз, проезжая мимо. За его стенами, среди кипарисов и ухоженных, но безликих садов, располагалась не просто резиденция. Там находился мозг и сердце организации, опутавшей щупальцами весь регион.

Его владелец явно не был романтиком. За тридцать два года жизни он научился смотреть на мир трезво, без иллюзий, и видел в людях лишь инструменты — полезные или бесполезные, опасные или безопасные, но всегда инструменты. Он не верил в любовь с первого взгляда, не верил в судьбу и уж тем более не верил в случайности. Каждое событие в его жизни было результатом либо его собственных действий, либо действий его врагов, и он привык просчитывать и те, и другие на десять шагов вперед. Именно поэтому он всё ещё был жив, а его конкуренты — нет.

Холодное одиночество этого человека в данный момент скрашивал лишь свет настольной лампы под зелёным абажуром, который выхватывал из полумрака его сильные руки, часть аккуратно подстриженных чёрных волос и стопку бумаг, которую он только что закончил изучать. Это было досье. Тонкая папка, надпись на которой была очень проста. Правда, в отличие от сотен других, она не была посвящена конкуренту, политику или нечистому на руку бухгалтеру. «Марта» — гласила она, переливаясь под слоем плотного скотча. В папке были документы: отчёты о передвижениях, расшифровки телефонных разговоров, фотографии с камер наблюдения. И все они касались лишь этой женщины. Синьора Марта, по мнению Мафиозо, была единственным препятствием на пути к сделке, которую Соннеллино готовил уже несколько месяцев. Её участок — последний кусок побережья, который ещё не принадлежал ему, — был необходим для строительства нового порта. Без порта не будет новых маршрутов. Без маршрутов не будет новых денег. Без денег не будет власти. Всё просто, как арифметика. Он предлагал ей цену, втрое превышавшую рыночную, предлагал оплатить все налоги на десять лет вперёд, предлагал любые условия — но она отказывала. Снова и снова. С упорством, которое он не мог не уважать, но которое начинало его раздражать.

— У неё нет слабых мест, — произнёс он, не оборачиваясь к Люсьену, который стоял у двери с неизменным блокнотом в руках. — Нет мужа, которому можно угрожать. Нет детей, которых можно похитить. Нет бизнеса, который можно разорить. Ничего.

— Было ничего, — поправил его Люсьен, и его мягкий голос прозвучал в тишине кабинета как шелест страниц. — До недавнего времени. Стало известно, что завтра утром в город прибудет её племянник. Молодой. Студент консерватории в Неаполе. Эллиот, кажется. Приедет на лето, чтобы навестить тётушку. Собирается подрабатывать в «Ласточке». 

Его чёрные, почти лишённые блеска глаза мгновенно остановились на советнике.

— Племянник, — повторил он, и в его низком голосе не прозвучало ни удивления, ни интереса. — Это может быть полезно. Если синьора Марта дорожит им, его присутствие здесь можно использовать. Пленник, заложник, несчастный случай — вариантов много. Что о нём известно?

Люсьен раскрыл папку и достал фотографию. Снимок был сделан с камеры наблюдения на автостанции Неаполя: молодой человек с чемоданом, светлые кудрявые волосы, отдающие золотом, лёгкая рубашка, немного помятая после долгой дороги. Он улыбался — широко, искренне, адресованно кому-то за кадром, — и эта улыбка была настолько неуместной, настолько не вязавшейся с атмосферой его города, что Соннеллино на мгновение задержал на ней взгляд. Всего на мгновение. Не больше.

— Сентиментальный, — произнёс он, откладывая фотографию в сторону с тем же выражением, с каким откладывают ненужный документ. — Что ж, если синьора Марта не понимает языка денег, возможно, она поймёт язык угроз. Приставь к нему завтра Яна. Пусть наблюдает. Никакого прямого контакта. Я хочу знать всё: с кем говорит, куда ходит, что ест, о чём думает. Если он представляет собой угрозу — устранить. Немедленно. Если нет — пусть пока живёт. Возможно, его придётся использовать, если старуха (которой Марта в свои гордые почти 30 совсем не являлась) не одумается.

Он говорил это ровно, безэмоционально, как о чём-то само собой разумеющемся. Пленник. Заложник. Устранение. В его мире это были обычные рабочие термины, такие же, как «контракт» или «поставка». Он не испытывал к этому мальчишке ни симпатии, ни антипатии — лишь бездушный, прагматичный интерес.

— И установи прослушку в доме, — добавил он. — Я хочу слышать, о чём они говорят. Если у них есть секреты, я о них узнаю. Если нет — тем лучше. Нанеси простой визит, когда племянника не будет дома, нам не нужны лишние свидетели, а затем сделай своё дело. Или передай поручение Итану. Он знает толк в этом. Свободен.

Люсьен склонил голову и вышел, а Соннеллино остался один. Он посмотрел на фотографию, которую всё ещё держал в руке, и его взгляд снова скользнул по светлым кудрям, по открытому лицу, по ямочкам на щеках. «Дурак, — подумал он. — Небось улыбается также незнакомцам. С таким подходом долго не живут». Он отложил фотографию в папку, закрыл её и задвинул в ящик стола. Мальчишка был всего лишь средством достижения цели. Пешкой на шахматной доске. Разменной монетой в большой игре, которая обязательно обернётся против него самого.

Сноска:

¹ — название города образовано от неаполитанской песни "Санта Лючия", которая в своё время стала неофициальным гимном Неаполя и символом Италии во всём мире.

² — тип итальянского ресторана. Отличается от классического ресторана небольшим набором блюд, «домашней» кухней, упрощённым сервисом