Пролог

Лёгкий ветер проносится по улицам, играючи колыша зелёную листву деревьев. Причудливые флюгера с украшениями из перьев на крышах домов вращаются и оповещают о самой что ни на есть лётной погоде. Благодать!

В поселении, поселении Элитрийцев, кипит жизнь. 

Верба знает, что нескоро к этому привыкнет. 

Три года прошло с основания их нового дома. С момента подписания договоров и запрета Охоты. Больше никто не посмеет позариться на крылья, принадлежащие Элитрийцам по праву. Больше не нужно прятаться вдали от цивилизации, укутываться в плащи, надеяться, что перья не выглянут в неподходящий момент и что малейший порыв ветра не раскроет маскировку… 

Тёмная, словно самая безлунная и непроглядная ночь, полоса закончилась. Многое удалось восстановить — тяжёлым трудом и далеко не всё, даже не большую часть, но, чёрт возьми, они стараются. На протяжении трёхсот лет Элитрийцев мир считал полностью вымершей расой, а теперь по их поселению ходят туристы из других городов, глазея на то, что их предки уничтожили собственными руками. 

Да, доверию тоже ещё только придётся поучиться. Будь ты хоть самым милосердным и прощающим пацифистом, выслушай ты хоть тысячу раз извинения за вероломные поступки прошлого, привычка выцеплять шорохи, потенциально опасные, среди обычных звуков и незамедлительно реагировать на них никуда не денется. 

А ещё перья. Перья взъерошиваются, когда гости (чужаками называть уж слишком враждебно) проходят совсем рядом. Прямо как сейчас. Арахнид, слегка скрипя дополнительными конечностями, идёт в её сторону. Или мимо? Или с недобрыми намерениями подгадывает момент, чтобы ударить. Заманит где-нибудь под крышу в тёмном переулке, и пиши пропало. Или всё таки мимо?

Верба своё беспокойство выдаёт только настороженным замиранием: покрепче держит руками перила, быстро осматривает беднягу-прохожего на наличие оружия. В случае чего можно перемахнуть через ограждение, спланировать вниз и позвать на помощь. Элитриец спасётся, пока вокруг есть простор для манёвра.

Арахнид проходит дальше, не поворачивая голову в её сторону. Верба провожает его взглядом и выдыхает. «Действительно, как настоящий воробей…» — она приглаживает непроизвольно вздыбившиеся перья. Делает пару шагов назад от перил и оглядывается по сторонам. 

Всё вокруг снова кажется ей слишком спокойным. Так правда бывает?

По гравийной дорожке мчится наперегонки до качелей группка детей, беззаботно перебрасываясь шутками. Счастливый рыбак, предвкушающий сытный ужин, возвращается с ведром добычи. В небольшой фонтан летит запущенный кем-то золотой самородок; говорят, приносит удачу. В тени на лавочке корпит над бумагами и что-то усердно пишет студентка, изредка поднимая голову и провожая взглядом птиц. 

«Мы к вам заехали на час!» — опирается на бортик повозки и громогласно заявляет один из странствующих Кошачьих. Караван. Десятки взглядов теперь прикованы к появившимся внезапно торговцам. А Кошачий нараспев приговаривает: «товар-р-р, не бар-рахло!»

Приятная неожиданность среди повседневного быта; зеваки, привлечённые романтикой бродячей жизни или банальным любопытством, толпятся около места, где остановилась повозка. Взгляд загадочных кошачьих глаз, мастерство слова, и в руках у тебя «точно не бар-р-ахло!». А купец, приговаривая «навар-р-р», в этот же вечер покидает поселение и не заботится о получении разрешения на продажу. Лавочник в шляпе с полями, местный, косится с прищуром. Но не из-за затаившейся обиды на любого иноземца, не из-за выученного подозрения, а… Простой конкуренции на рынке — знает наверняка, что у тех продажи будут лучше.

Все продолжают заниматься своими делами. Вербина опаска остаётся без внимания, да и что там замечать? Ни потемневшего лица, ни сжатых в ненависти губ, ни трясущихся ног или испуганных глаз. Выражение идеальной собранности. Только перья. А их можно ловко списать на банальный холод. «Ветер подул!». Северный. 

Всё таки неловко получится, если остальные расы узнают, что Элитриец-исполняющий-обязанности-правителя-но-технически-не-правитель их боится.

Поменять своё отношение к тем, кто ради собственной корысти совсем недавно мог лишить крылатое существо возможности летать, главного счастья в жизни? Задачка непростая. 

На век детей ветров пришлось чересчур много трагедий. Небесный остров, кусок земли в небе, а по совместительству их искусственно созданная родина, — результат предательства трёхсотлетней давности и попытка спрятаться. А выживание там тем более нельзя назвать приятным опытом — вельможи со временем осмелели, стали вгрызаться в ограниченные ресурсы и затягивать петлю на шее всего Острова. Жгучее чувство несправедливости поднимается в груди: Верба своими глазами видела в красивом окошке всё; каждый житель Острова мог бы процветать, будь мир справедливой, а чужие руки чуть менее загребущими. 

Они просто пилили сук, на котором сидят.  

Началось всё дело спасением, закончилось революцией. Союзной расы, Парящих, издавна живших бок о бок с Элитрийцами и решивших, что сложившееся положение дел их крайне не устраивает. Как исправить? Всё очень просто. Убивать-убивать-убивать. Оглядываясь назад, Верба понимает, что ей тогда лишь повезло оказаться на краю и упасть с Острова за несколько минут до начала мятежа. Не пощадили бы. А в моменте казалось самой ужасной катастрофой - как же так? она не умеет летать; только вниз, а земля приближается, приближается, приближается…

Охота вспыхнула новой искрой ровно в тот момент, когда остальные расы узнали, что Элитрийцы-то, вот новость, не вымерли. «Исправим!» — наверняка думали, вооружаясь сетями и стрелами, как в поход за шкурой редкого дикого зверя. «Возможность овладеть небом хорошо продаётся!». «Небо не подчинить» — спустя десять лет скитаний и поисков сородичей мотает головой Верба, подписывая мирный договор.

…Да только десять лет скитаний мало у кого прошли в полной гармонии со Вселенной.

Взять, например, Кипариса — взгляд Вербы падает на Элитрийца, сидящего на лавочке у городского фонтана. Бедняге пришлось устранить свидетеля, чтобы выжить и убрать мишень со своей спины, в прямом и переносном смыслах. А таких как он, пострадавших, зашуганных, нуждавшихся в банальном разговоре по душам, было настолько много, что…

После начала строительства поселения группки альтруистов-добровольцев, — Верба всё ещё считает, что эта была её, временного лидера, лучшая идея, — предоставляли помощь всем желающим. Выслушивали всё, что хотелось сказать. Сидели рядом в тишине, если мысли не получалось складывать в предложения. Подход нашёлся к каждой раненой душе. Постепенно. 

А сапожник без сапог. Верба называет это ужасным клише. 

С одной стороны у неё великое будущее, мирное, с мягкими облаками, до которых можно дотронуться рукой, а с другой — свист ветра в ушах во время падения с Острова, вечно собранный рюкзак и готовность испариться, увиливая от снарядов. 

А как быть, если ты застряла в настоящем? 

Решать чужие проблемы у неё получается гораздо лучше, чем свои.

Часы на площади бьют три раза. Верба поворачивает голову, отвлекается от мыслей, слегка щурясь от попавшего в глаза солнца. Значит, уже пора? Она договаривалась именно на это время. Элитриец покидает своё любимое место и прогулочным шагом направляется в сторону небольшого одноэтажного дома. Добравшись через несколько минут, толкает дубовые двери. 

Больница. Вербе в жизни никогда не приходилось задерживаться в подобных учреждениях — если она и заболевала, то справлялась своими силами и лечилась дома постельным режимом. Но, увы, не каждый может таким похвастаться. В жизни бывают вещи посерьёзнее, чем простуда из-за ненадетой в холодную погоду шапки или сезонная аллергия.

Верба дружелюбной улыбкой приветствует медсестёр; те провожают её до небольшой комнаты отдыха. Скромный интерьер уже знаком: столы посередине, у стен — книжные шкафы. Подоконник с зелёными цветами, рядом с которыми сидит крылатый ребёнок лет семи. Карие глаза мальчика зажигаются при виде гостьи.

— Верба! — радостно выкрикивает Одуванчик, привлекая внимание остальных детей в комнате. Старшего Элитрийца в считанные секунды окружают.

Верба приходит сюда раз в несколько недель, чтобы проверить состояние болеющих и скрасить их денёк; пусть пребывание в больнице будет чуть более лёгким. Одуванчика она знает ещё с прошлого раза, и, похоже, он успел всем рассказать о предстоящем визите. 

— Привет! — Верба улыбается и машет рукой. — Как самочувствие? Получше?

Одуванчик неопределённо фыркает что-то про «без изменений» и переходит к делам более насущным и, как он считает, захватывающим, минуя бессмысленную болтовню. Он поворачивается к ребятам, замершим в ожидании чего-то интересного, и коротко кивает. 

— А ты нам сказку обещала, — якобы невзначай напоминает Одуванчик, пару раз моргая. Он оглядывается и подыскивает себе место на ковре среди других детей. 

— Правда? — хмыкает Верба, удивлённо округляя глаза и наклоняя голову слегка вбок. — Не помню такого. 

Мальчишка резко разворачивается и уже было набирает воздуха в лёгкие, чтобы возмутиться, но тихо закашливается и оказывается прерван успокаивающим «ладно-ладно, шучу! Садитесь». Дети затихают. 

А Верба начинает рассказ: 

— Однажды среди бескрайних равнин…