Пролог

СЕГОДНЯ МЫ НЕМНОГО УМРЕМ!

Неподражаемый Эмиль Затопек,

Величайший олимпийский бегун всех времен.

RICHARD ASKWITH

Перевод: Филипп Голубев

На выжженной солнцем взлетно-посадочной полосе в Праге двухмоторный самолет “Чехословацких Авиалиний”, готовится к вылету из международного аэропорта в Рузине. Лучшие спортсмены коммунистической Чехословакии, более ста молодых мужчин и девушек, готовы отправиться в семичасовое путешествие до Хельсинки, где через девять дней пройдут XV Олимпийские игры. Но есть проблема. Самый лучший и неподражаемый спортсмен олимпийской сборной, Эмиль Затопек отсутствует на борту самолета.

Величайший бегун своего поколения, а, возможно, и за всю историю легкой атлетики, не поднялся на борт самолета, отправляющегося на соревнования, которые должны стать апогеем его спортивной карьеры. Он находится на пике своих возможностей: ему двадцать девять лет, действующий рекордсмен мира, действующий олимпийский чемпион, не выигравший только один забег из последних семидесяти, нацеленный на беспрецедентную и не укладывающуюся в голове попытку взойти три раза на пьедестал на Олимпиаде.   

Это самое главное путешествие в его жизни. И он опоздал на самолет.

По крайней мере, так это выглядит. Но жена Эмиля, Дана, метательница копья, имеющая собственные олимпийские амбиции, знает истинную причину отсутствия мужа в самолёте. Она уже в самолете, она плачет. Настоящая причина, по которой Эмиль не сидит в кресле рядом с ней: он участвует в игре с высокими ставками, и эта игра может не просто закончить его карьеру, но и вполне по ее результатам он может отправиться в трудовой лагерь.

Четверг, 10 июля 1952 года. Влияние Железного Занавеса, который обрушился на Восточную Европу по окончанию Второй Мировой Войны, в последние годы особенно усилилось в Чехословакии. Коммунисты захватили там власть в 1948 году; безжалостная секретная служба Státní bezpečnost (StB) помогла им сохранить ее. С 1950 года начались показательные процессы. Самый громкий процесс над Рудольфом Сланским (так называемый процесс Сланского) только готовился, но уже десятки врагов революции, реальные и воображаемые, были казнены. Десятки тысяч находятся под наблюдением StB. А теперь еще Советский Союз готовится принять первое участие в истории в Олимпийских Играх, тень Сталина все больше нависает над жизнью в Чехословакии – буквально в центре Праги, где возводится самая большая в мире статуя советского лидера, которая, если включать в расчет ее основание, должна была быть почти тридцать метров в высоту. 

Никто не застрахован от навязчивого и жестокого принуждения к политическому конформизму. Спортсмены всех мастей были среди задержанных в ходе так называемых чисток. Ты не в чем не виноват, ты просто не в милости. Прошло чуть меньше восьми месяцев с момента ареста всей национальной хоккейной команды, который был произведен в вечер ее отъезда в Лондон, куда она уезжала, чтобы защитить свой титул чемпиона мира. Двенадцать игроков были отправлены в лагеря, якобы за мысли о побеге (а в некоторых случаях, за распевание неугодных власти песен); общий срок их приговоров был равен семьдесят семь лет и восемь месяцев.

По стандартам того времени, ситуация с Станиславом Юнгвиртом, товарищем по команде Эмиля и будущим рекордсменом мира на дистанции 1500 метров, была самой что ни на есть обыкновенной. У самого Станислава нет проблем с властью. Именно реакция Эмиля на эту ситуацию была потенциально катастрофической. Отец Станислава сидит в тюрьме за политические правонарушения – и это, по решению партии, закрывает для Юнгвирта-младшего возможность выезжать за границу, кроме других стран Варшавского договора (Албания, Болгария, Венгрия, ГДР, Польша, Румыния, СССР, Чехословакия). Это несерьезное ограничение для того времени, если только вы не спортсмен олимпийского уровня, который последние четыре года жил мечтой выступить в Хельсинки.

Новость об исключении Юнгвирта из сборной появилась вечером, за день до вылета атлетов в Хельсинки, когда они поехали в министерство спорта, чтобы забрать свои проездные документы. Обнаружив, что документов для него нет, Юнгвирт был опустошен, но быстро смирился, понимая, что, если он устроит сцену, то может только ухудшить ситуацию. Но Эмиль был непреклонен. “ Ни за что”, - сказал он чиновникам. “Если Станда не поедет, то я тоже остаюсь”. Затем он выбежал из кабинета, оставив свои бумаги на столе.

На следующий день утром в день вылета, Юнгвирт умоляет Затопека успокоиться. Но Эмиль продолжает настаивать на своем. Он дает Юнгвирту свою форму сборной и говорит ему вернуть ее в Министерство, когда он пойдет возвращать свою. После чего Эмиль отправляется тренироваться в полном одиночестве на страговский стадион. 

Противостояние продолжается несколько дней, и, конечно же, самолет со сборной на борту улетает без Затопека. Дана безутешна: из-за стресса она теряет голос. Прошло десть лет с тех пор как ее отца забрало Гестапо во время немецкой оккупации; он закончил свой жизненный путь в Дахау (один из первых концентрационных лагерей в Германии). Теперь ее муж, кажется, готовит себе сам подобную участь.

В Хельсинки западным журналистам сообщают, что у Затопека тонзиллит.

Более семидесяти лет спустя, в январе, дождливым вечером среды я сижу в самолете на той же самой посадочной полосе. Я нахожусь на рейсе авиакомпании Wizz Air, который задерживается уже более чем на час. Наша цель пригород Лондона Лутон, а пассажиры, далеко не олимпийские спортсмены, а в большинстве своем туристы, ориентирующиеся в своих путешествиях в основном на цену поездки. Но моя голова полна мыслями об олимпийской славе в Хельсинки. 

Последние несколько дней я провел, посещая любимые места Затопека и разговаривал с людьми, которые его знали; жемчужиной этого времени было долгое утро воспоминаний, смеха и сливовицы с самой Даной. Сейчас, по дороге домой, я закончил читать вторую биографию Затопека за неделю, и я гадаю какую из них начать заново. Это все, что у меня есть с собой для чтения, а сегодня мне еще предстоит убить много времени.

Двигатель начинает разогреваться. Экипаж выполняет стандартные мероприятия по обучению техники безопасности, и я с удовольствием отмечаю, что понимаю несколько слов. Может быть это аудио самоучитель чешского языка начинает работать. Затем я ловлю себя на мысли об инциденте с Юнгвиртом. Интересно, имеет ли взлетно-посадочная полоса, покрытая лужами, которую я вижу сейчас, хоть какое-то сходство с тем видом, который видела сквозь слезы Дана, раздраженно всматриваясь через иллюминатор самолета летом 1952 года, не появится ли Эмиль.

И тут мне приходит в голову поразительная мысль. Инцидент с Юнгвиртом — где он?

Я проверяю и перепроверяю, но его нет: данного интереснейшего и не побоюсь это слова, важнейшего факта, позволяющего понять масштаб личности Затопека, нет ни в одной из биографий, лежащих в моей сумке. Пока я пишу свою книгу, это единственные “жизни” Затопека, пересказанные на английском языке. Но ни в одной из них даже нет упоминания о противостоянии накануне Олимпийских игр в Хельсинки. Нигде. Ни слова.

Отсутствие этого инцидента в книгах не просто любопытно. Оно показательно. В обоих книгах есть веские причины для этого пробела. Одна книга, написана на английском, другая переведена с чешского. Можно предположить, что этот эпизод был опущен, потому что он не был широко известен на Западе; другой причиной могло быть то, что при коммунизме о нем нельзя было упоминать. И все же это имело место быть. В действительности, это, возможно не только один из наиболее значительных эпизодов в истории Затопека, но и в истории спорта. Если это кажется смелым заявлением, задумайтесь почему это именно так. Во-первых, фигура главного героя: Эмиля Затопека, колоса легкой атлетики, который с конца сороковых до середины пятидесятых годов доминировал в своей дисциплине как ни один другой бегун в истории. Он выиграл три золотые медали на одной Олимпиаде в течении восьми дней, на длинных дистанциях (5000м, 10000м, 42195м), что до сих пор остается уникальным достижением. Он установил восемнадцать мировых рекордов, выиграл пять олимпийских медалей, и, был отмечен в официальном пресс релизе Олимпийских Игр, как спортсмен, который “полностью опроверг все прежние представления о пределах человеческой выносливости”. Он сделал это, применив новаторские подходы к тренировкам, которые тогда казались немыслимыми, а сейчас являются основой большинства серьезных тренировок по бегу на длинные дистанции. И всего выше перечисленного он добился с изяществом и благородством духа, которые превосходят рамки спорта.

“Мужчины”, сказал он, “сегодня мы немножко умрем”.

Его товарищи олимпийцы поклонялись ему. Англичанин Гордон Пири похвалил его “великолепный характер”; француз Ален Мимун называл его “святым”; американец Фрэд Уилт охарактеризовал его как “возможно самым скромным, дружелюбным и популярным спортсменом в новое время”; австралиец Рон Кларк сказал: ”Нет и никогда не было человека более великого бегуна чем Эмиль Затопек”.

Обычные любители легкой атлетики были не менее восторженны в своем отношении к Эмилю. Олимпиада в Хельсинки должна была стать играми Холодной Войны, с двумя лагерями спортсменов, олицетворяющими ожесточенное и ужасающее идеологическое разделение человечества. Затопек, одной лишь силой своей личности, сделал больше чем кто-либо, чтобы превратить Олимпиаду в Хельсинки в Игры Примирения, где спортсмены и зрители всех наций собрались вместе чтобы отпраздновать их общую человечность. Они сделали это в основном благодаря тому, что прославляли его: его гениальность; его стойкость; его жизнеутверждающий характер.

Однако этого могло не случится. Чуть более чем за неделю до церемонии открытия, после четырех лет невообразимо интенсивной подготовки, понимая, что он может войти в историю спорта и у него никогда не будет лучшего шанса сделать это, Эмиль Затопек рисковал потерять все. Он всю жизнь работал ради этого момента, а теперь ради друга был готов отбросить прочь все свои амбиции.

Я могу вспомнить только еще один пример, когда спортсмен такого уровня ставил на кон свою карьеру и, делая это, демонстрировал моральное величие, соответствующее своим физическим способностям. Это было, когда Мухаммед Али отказался последовать в армию в 1967 году во время Вьетнамской Войны. Как и Затопек, Али бы не просто талантливым спортсменом, но и захватывающим дыхание гением, обладающим огромной личной харизмой, своими поступками переосмысливающий значение спорта. Как Затопек в 1952 году, Али был на пике своих физических возможностей, когда занял свою антивоенную позицию. Делая это, он рисковал не только наказанием и всеобщим позором, но и, что самое болезненное, потерей лучших лет своей спортивной карьеры. Али рискнул и, говоря спортивным языком, проиграл. К тому времени как в 1971 году он выиграл апелляцию на приговор за уклонение от призыва и получил разрешение вернуться на ринг, его лучшие годы уже были позади.

Риск Затопека оправдался, но его поступок был не менее безрассуден, и можно утверждать, что позже, в 1968 году, он заплатил за него высокую цену, когда он как Али, бросил вызов супердержаве и проиграл. Если бы риск не сработал – если бы коммунистические власти разоблачили его блеф и приговорили его к каторжным работам на урановых рудниках вместо того, чтобы сдаться в последнюю минуту и отправить его вместе с Юнгвиртом в Хельсинки, - тогда он тоже лишился бы своего лучшего времени в спорте: время чудесных достижений, благодаря которым он получил спортивное бессмертие. Но в то время как жертва Али занимает центральное место в его истории и прославляется в бесчисленных книгах, художественных и документальных фильмах, позиция Затопека забыта; или, точнее, утеряна – как план “образцового наказания Капитана Затопека”, который был составлен властями, когда Затопек и Юнгвирт вылетали в Хельсинки, а затем был поспешно уничтожен, когда пришло известие, что Затопек только что выиграл свою третью золотую медаль.

Как же это могло случиться? Когда самолет Wizz Air наконец то взмывает в ночное небо, загадка продолжает терзать мой разум. Как может такой момент – веха в истории спортивного героизма – ускользнуть из коллективной памяти?

С одной стороны – этого и не случилось. Большинство заядлых фанатов Затопека знают об этой истории. Но это только делает парадокс еще более запутанным. Как событие может быть одновременно и известным, и не известным? Ответ, когда я прихожу к нему, удивляет меня. Вся жизнь Затопека известна и неизвестна по одной и той же причине.

В течении двух десятилетий в середине двадцатого века он был самым знаменитым спортсменом на земле. Даже сейчас он пользуется исключительным уважением, имея собственную статую (одну из четырех) за пределами официального олимпийского музея в Лозанне. Совсем недавно, в 2013 году, издание Runner’s World  назвало его величайшим бегуном всех времен на любой дистанции. Однако факты его жизни как человека затемнены не только временными, языковыми и идеологическими барьерами, но прежде всего мифами.

Каждый любитель бега старше определенного возраста что-то знает о Затопеке – или думает, что знает. Но многое из этого не более чем слухи: легенды и полуправды бесконечно перерабатываемые и переделываемые. Многие из самых известных фактов о его жизни просто ложны. Даже те из нас, кто боготворит его – кто видит в нем, как и я, своего рода покровителя бега – при ближайшем рассмотрении обнаружат, что мы знаем о нем гораздо меньше, чем думают.

Те, кто знал его лучше всех, с каждым годом стареют, и их становится все меньше. Старые воспоминания играют злую шутку; как и повседневная привычка притворяться и скрывать, которая за четыре десятилетия коммунистической тирании укоренилась в жизни большинства чехословаков, в том числе и у Затопека. Первоисточники, в том числе и официальные, нельзя считать заслуживающими доверия; некоторые откровенно врут. Остальное – это море биографической неразберихи, в которой твердые факты едва ли можно отличить от пены слухов, в которой они плавают. Так что правда медленно, но верно растворяется. Легенды сохраняются: они по-своему чудесны, но не основательны, потому что их можно сочинять бесконечно. 

Голые факты достижений Затопека-бегуна сохранились в официальных архивах. Но реальная ценность его побед ускользает от внимания всех, кроме его самых старых поклонников. Что касается его рекордов: его лучшее время на 10 000м принесло бы ему лишь двадцать четвертое место на Олимпийских играх 2012 года. Рекорды и трофеи быстро теряют свою возбуждающую силу. Именно человеческая сторона жизни Затопека все еще способна освещать и заряжать жизнь, спустя шесть десятилетий после его расцвета и полтора десятилетия после его смерти. Это есть та история, которая имеет значение. Но она, несмотря на все миллионы слов, написанных о нем, исчезает

Однако реальность жизни Эмиля Затопека с едва ли правдоподобной историей взлета, падения и незаконченной реабилитации – слишком важна, чтобы позволить ей исчезнуть. Он был не просто олимпийским чемпионом: он был великолепным, хотя и несовершенным человеком, который озарил послевоенный мир теплом своей личности в самые холодные главы современной истории. Его история была как трагедией, так и славой, и его противостояния были причудливо переплетены с неспокойной историей самой Европы. Как заметил французский писатель Пьер Маньян , он также был “человеком, который бегал как мы” – спортсменом, которому приходилось трудиться для своих достижений также мучительно как и всем нам.  Великий тренер Перси Черутти, считавший Затопека “самым выдающимся спортсменом нашего века”, говорил, что он “ заработал и выиграл для себя каждый дюйм очень трудной дороги”. И все же такового было величие сердца Затопека, что он находил время даже в пылу своих самых мучительных сражений, чтобы относиться к своим соперникам как к ближнему; делать жесты дружбы, спортивного уважения и, даже, шалости, которые отдаются эхом сквозь века. Он был великолепен в беге, но еще более великолепен в своем инстинктивном использовании бега как средства дружбы. Если когда-либо жизнь спортсмена была достойна сохранения в печати, то это его жизнь. 

К тому времени, как я замечаю через иллюминатор самолета оранжевые огни Лутона, разбросанные, как разбитые бусинки, по холодной черноте внизу, я уже принял решение. Я не позволю его истории раствориться дальше. Я вернусь на родину Эмиля Затопека и попытаюсь также скрупулёзно и неустанно, как он тренировался, открыть и записать его подлинную историю. Это сложная задача. Все это было давным-давно – в далекой стране, о которой я, как и большинство жителей Запада, мало знаю. Большая часть правды была скрыта. Но я должен попытаться, несмотря ни на какие трудности, потому что он этого заслуживает.

Размышляя о предстоящей задаче, я ощущаю глубоко в животе: то чувство страха, которое вы испытываете перед началом забега на длинную дистанцию. Короче говоря, я чувствую себя немного похожим на одного из сорока пяти мужчин, которые стояли с Эмилем Затопеком на стартовой линии олимпийского марафона в Мельбурне 1 декабря 1956 года. Это был один из тех жарких дней, когда марафонский бег кажется не только безрассудным, но и опасным. К тому времени лучшие спортивные годы Эмиля уже миновали и, что еще хуже, он был не до конца готов, все еще восстанавливаясь после травмы. Он огляделся вокруг с мрачной улыбкой.

“Мужчины”, сказал он, “сегодня мы немножко умрем”.

Затем ,продолжая улыбаться, он побежал.

Продолжение следует на телеграмм канале "Бежим со мной"