Пролегомены "Я"

"Аналитик вынужден был сопротивляться как общей зависимости клинической повестки от функционирования инстанции желания, так и производности своего метода от желания Фрейда, расплачиваясь за это расщеплением, признавать которое он отказывался.

Принято считать, что Лакану с успехом удается вернуть расщепление на подобающие позиции в теории анализа, тем самым прервав, наконец, его действие внутри самой аналитической практики. Настаивая на действенности инстанции желания, Лакан подчеркивает, что субъект – в том числе субъект анализирующий, который не имеет никаких преимуществ перед прочими, – не обладает в отношении функции желания никакими административными полномочиями, но сам зависит от его динамических характеристик.

Вместе с тем, устраняя подмену целей классического послевоенного анализа и закрывая лазейку для истеризации его методов, лакановский заход не смог воспрепятствовать продолжающемуся воздействию на анализ Университета. Оно состояло в непрерывных попытках выгородить для аналитика особую, привилегированную зону, одновременно превратив все то, что Фрейд учредил и передал своим ученикам именно как желание, в моральный императив." А. С.

"Я полагаю, что Лакан неявным образом отвечает на этот вопрос, когда в семинаре II он заявляет без каких-либо оговорок, что «я, функция воображаемая, участвует в психической жизни исключительно в качестве символа»36. Это невероятное признание, которое вновь самым непосредственным образом делает несостоятельной любую доксастическую попытку предпринять четкое разделение порядков воображаемого, символического и реального – попытку, в результате которой я оказалось бы ограничено пределами воображаемого. Проще говоря, Лакан здесь предполагает, что я невозможно помыслить без я-идеала, – которое, как мы видели, само неразрывно связано с идеальным я, – и, что еще более важно, я выполняет витальную функцию для homo sapiens только постольку, поскольку я связано с символическим. С другой стороны, строго говоря, только первичное я, фрейдовское Ur-Ich37, в качестве виртуального места размещения воображаемого, еще не опосредованного символическим, является антивитальным (то есть влекущим нарциссическое саморазрушение)38. Подытоживая вышесказанное, можно сказать, что за критикой свойственного эго-психологии отбрасывания измерения символического в психоанализе – критикой, носящей преимущественно полемический характер, – скрывается предложение Лакана рассматривать биологическую составляющую я с учетом того обстоятельства, что, будучи воображаемой функцией, я всегда уже является символом. И напротив, не должно вызывать удивления, что в рамках самого первого занятия семинара I Лакан, заранее обрушивая трехчастную систему, которую он всю оставшуюся жизнь будет стремиться артикулировать, рассматривает я-идеал в качестве «организма защиты»39. Принимая во внимание только что данные пояснения, это провокационное определение должно быть без колебаний истолковано как совместимое с иным, преследующим педагогические цели определением, которое Лакан дает чуть позже в рамках того же семинара и согласно которому я-идеал представляет собой «символическое отношение» субъекта к воображаемому «другому в той мере, как он говорит»40." Л. К.

Будучи констатировано, устранение это указывает на динамику, в которой бессознательное определяется как субъект всецело конституирующий: ведь именно он обеспечивал смысл симптомов, когда тот не был еще открыт, в чем мы непосредственно убеждаемся, узнавая его в ухищрениях нарушений, где вытесненное находит общий язык с цензурой – что, заметим кстати, роднит невроз с самым обычным условием истины в речи или письме...

Вот здесь-то новая ориентация техники как раз и впадает в ошибку: она именно так на этот вопрос и отвечает, пренебрегаяпри этом тем обстоятельством, что смысл Я, которым она оперирует, Фрейд, оракул его, успел изменить, поместив его в свою новую топику — причем именно с целью лучше оттенить тот факт, что сопротивление не является привилегией Я, так как “Оно” и “Сверх-Я” участвуют в нем в равной мере. В результате это последнее усилие его мысли так и не было окончательно понято: недаром авторы – теоретики “поворотного пункта” – так и крутятся до сих пор вокруг инстинкта смерти, не в силах решить, с чем именно в Я и “Сверх-Я” аналитика должен субъект себя идентифицировать, – крутятся, так и не сделав ни одного шага вперед, но нагородив зато множество бессмыслицы, с которой не найти уже сладу. Заведомо неверно определив для себя, какой именно субъект находит себе приют в слове, они третируют конституирующий симптом субъект как субъект, наоборот, конституируемый, как они выражаются, в материале, в то время как Я, в сопротивлении выступающее как всецело конституированное, становится у них субъектом, к которому аналитик в дальнейшем обращается как к конституирующей инстанции. Утверждать, будто понятие Я подразумевает личность в ее “цельности”, неправомерно – даже (и тем более) если именно оно обеспечивает подключение органов так называемой “системы восприятие-сознание”. (Вспомним: разве не Сверх-Я выступает у Фрейда главным гарантом опытного соприкосновения с реальностью?) Фактически речь идет о возврате идеологии самого реакционного (но зато сколь поучительного!) типа, которая во всех остальных областях уже отрекается от себя по причине окончательного банкротства”." Ж. Л.