Проклятая квартира

Бабушкина квартира Даше не нравилась. Старая, заваленная хламом, который бабушка запрещала выкидывать, с плохими ремонтом и плешивыми коврами на стенах – ну что тут может понравиться?

А может Даше не нравилась сама бабушка. Нет, не поймите неправильно, она очень любила свою бабушку. Свою остроумную, деятельную, веселую бабушку, которая травила байки, пританцовывала под Магомаева и показывала полученные от КПСС благодарности за ударный труд на лакокрасочном заводе. Любила ее такой, какой бабушка была до того, как ее разбила деменция.

Все началось с мелочей. Бабушка забывала что-то, помешалась на идее поездки с давно покойным дедом в Ташкент, и начала складировать дома всякий мусор. Даша, готовившаяся тогда к экзаменам, как-то упустила момент окончательного разложения бабушкиной личности. Просто приехала в один прекрасный день и обнаружила абсолютно чужого, противного и истеричного человека.

Потом, впрочем, у Даши было много времени познакомиться с деменцией поближе. Денег на сиделку как-то не нашлось, добровольцев тоже, родители были заняты на работе, брата даже не подумали бы заставить, а дядю, недавно вышедшего из тюрьмы, вообще нельзя было подпускать к людям. На платное образование для Даши денег тоже не было, на бесплатное она не проходила, поэтому вопрос был решен.

И все-таки квартира не нравилась ей больше. Что-то с этой чертовой хрущевкой было не так. Ну, помимо мусора, странного запаха и необходимости каждый день мыть полы от нечистот. Бабушка, знаете ли, в последнее время окончательно перешла с унитаза на ведро и периодически промахивалась.

Ночью по квартире кто-то ходил. Даша честно пыталась списать это на соседей, но в доме была слишком хорошая акустика. Она слышала и соседей тоже. Это были не соседи.

Тот, кто ходил, начинал свой путь от шкафа. От огромного шкафа с рассохшимися створками, где хранилась штук десять старых курток, которые уже давно нельзя было носить. Шкаф открывался с мягким скрипом, а потом начинались шаги. Тихие, медленные, как будто шел кто-то очень тяжелый, но одновременно пощелкивающие, словно у этого кого-то и ног человеческих-то не было.

Даша боялась ровно первые три ночи. Она лежала, накрывшись одеялом с головой, и сама себя убеждала в том, что это у соседей, что чертовщины и не существует, а завтра ей рано вставать. А потом посреди ночи закричала бабушка, и Даша подорвалась с постели, уверенная, что это незнакомец из шкафа, и готовая задушить его кошмарным колким одеялом, под которым спала. В три часа ночи люди редко мыслят здраво, не так ли?

Бабушка проснулась, а проснувшись, требовала своего сына. Объяснять ей, что этот самый сын снова оказался в СИЗО, было выше дашиных сил, и несчастная внучка просто опустилась на край кровати и перевела дух. Шкаф был открыт. Тот, кто вышел из него, был в квартире. Перед тем, как снова лечь, Даша бегло осмотрела все углы, остро ощущая себя сумасшедшей.

Следующим вечером, после заката, в доме попадали все иконы. Разом. В их семье было странное отношение к религии – кто-то верил, кто-то нет, а кто-то лихо мешал религию с эзотерикой, суевериями и еще черте чем. Все это не помешало Даше мысленно окрестить выходца из шкафа демоном. Вчера она закрыла шкаф сама. А это значит, что он так и не вернулся обратно.

Даша вела войну на два фронта. Руками кормила бабушку сладкой овсянкой, а глазами следила за дверным проемом, черным, чернее, чем темнота, откуда определенно шел пар. Или туман. Или дым. В ту ночь Даша заночевала в кресле, поджав ноги и в полудреме обдумывая план действий. Интересно, а деменция заразна?

Не придя ни к какому выводу, она решила игнорировать происходящее. Получалось плохо. Особенно, когда демон из шкафа ложился рядом с ней по ночам и шептал прямо в разум, что непременно ее заберет, шептал на тысячу голосов. Шептала? Шептало?

Впрочем, уставшая за день от переворачиваний бабушки, борьбы с ветряными мельницами и подмываний, Даша вечером не столько засыпала, сколько падала в обморок. Трудно слушать демонов, когда ты не способна слушать даже себя саму. Демон не сдавался. Он караулил Дашу на выходе, клубясь в глазке, хихикал в ванной, отблеском появляясь в зеркале, хлопал дверью шкафа, обнаглев, появляясь уже не только ночью.

Дни тянулись медленно и кошмарно, сливаясь в одну непроглядную массу. Даша чувствовала себя в паутине, но даже не мухой, а клочком тополиного пуха. Семья ей не интересовалась. Не звонила, не писала, не приходили в гости. От отца каждый месяц приходило содержание, а потом они снова забывали друг о друге. От вечного мытья, ее руки снова покрылись дерматитом. Даша отковыривала кровоточащие корочки и хихикала. Из информации она в последнее время поглощала только кошмарные конспирологические передачи, которые вел экзальтированный лысый мужик. Ну, и политические дебаты, которые бабушку почему-то успокаивали. Она еще пробовала Спас, но телевизор опасно заискрил, и пришлось уступить вкусам демона.

Новый год Даша встречала, рыдая под куранты. В основном потому, что это был ее третий новый год здесь. И на этот раз у нее под куранты не было даже тортика.

Когда бабушка стала совсем плоха, демон окончательно осмелел, хотя и не показывался Даше полностью. Его фигура, его шепот стали ее вечными спутниками.

Бабуля задавала одни и те же вопросы каждые пять минут, выплевывала таблетки, истерично плакала и просилась домой, не понимая, где она. За последние недели ее спина покрылась пролежнями, хотя Даша старательно переворачивала ее. Бабушка отказывалась есть, даже любимую овсянку, боялась двигаться, требовала не подмывать ее и вымазывала руки в собственных испражнениях. Она плевалась внучке в лицо зловонной массой прокисшего питьевого йогурта.

Даша искренне желала ей смерти. Желала избавления от этого ада для них обеих. Демон хихикал, приговаривая ей на ухо, что он скоро заберет ее. Что этот умник собрался делать дальше, он пока не делился.

В тот день бабушка резко начала задыхаться. Это был конец. Даша поняла это с первого взгляда, одной рукой усаживая бабушку, а второй вызывая скорую. Несчастная старушка хрипела, булькала, пускала слюни и корчилась в рвотных позывах.

«Скорее», – думала Даша. – «Пожалуйста, скорее. Она не должна мучиться. Она была таким хорошим человеком, она так много сделала, зачем ей такие мучения, почему она не может просто уйти?»

«За что это ей? А мне, мне это за что?!»

Бабушка окончательно обмякла, закатив глаза, за три минуты до приезда скорой. Даша плакала. В основном от облегчения. Еще немного от усталости. Плакать, впрочем, времени было не много. Пришлось объясняться со скорой. С полицией. С родственниками, которые не приехали, но написали несколько сотен сообщений в общий чат. Даша вообще забыла, что он есть. Она думала, ее оттуда давно удалили. Родители закатывали истерику, как будто им не все равно, дядя кидал километровые молитвы, а брат советовал всем не идиотничать и ложиться спать.

Свистопляска закончилась почти под утро. Горизонт уже был не черным, а светло-синим, но справив всех вокруг, Даша не спешила ложиться спать. Она знала, что у бабушки в комоде есть похоронные накопления, и хотела всего лишь проверить, там ли они. Верхний ящик закрывался на замок, ключ был наверху того самого шкафа, и, Даша полагала, демон простит ее за вторжение.

Замок со скрипом поддался, и Даша выдвинула тяжелый ящик. Деньги были здесь, в банке из-под кофе. Там же были некоторые золотые украшения, папино свидетельство о рождении и фотоальбом. Всхлипнув, Даша достала альбом. Ей все равно не суждено сегодня поспать – так почему бы не посмотреть на бабулю в молодости? Почему бы не запомнить ее полной сил ударницей труда, а не чудовищной развалиной на грязной простыни?

Из-под обложки альбома выпал запечатанный конверт. Даша открыла его машинально, из любопытства, надеясь, что внутри фотографии, прядь волос, письмо или какая-нибудь памятная безделушка. Но это было завещание. Вчитавшись, она обомлела. Потому что там черным по белому было написано сначала «завещаю все свое имущество», а потом «Пояркову Дмитрию Владимировичу». Ее, собственно, младшему брату.

Даша не любила бабушкину квартиру, но черт! Даша, теперь, похоже, не любила и бабушку. Завещание выскользнула из ее рук, а за спиной распахнулись двери шкафа. Над ухом раздалось тяжелое дыхание и знакомый шепот.

– Забирай, – твердо сказала Даша. – Забирай меня. Я уже в аду.

Дыхание прекратилось. Створки шкафа стыдливо закрылись. А в окне алым огнем сиял рассвет.