Профессор Захарьин «Великий и ужасный»
- Как здоровье папеньки, после визита его высокопревосходительства Григория Антоновича? Шибко ли доктор бранился? А то ведь, давеча, говорят, самих Хлудовых посещал. Так там до того осерчал, что все окна палкой своей переколотил, мол в духоте живете. После перину распорол, клопа обнаружив, да и на кухне разгром учинил. Посуда не чистой показалась. Больному выпивать строжайше запретил, ровно как и сытно кушать и повелел весь сад за неделю самолично перекопать. Взял за такое «лечение» пять сотенных и погрозил повторно не явиться, коли пациент хоть в чем-то ослушается.
Однако, можно было не сомневаться, что ослушаться профессора Захарьина – самого грозного доктора и непревзойденного клинициста не осмелится никто! Характер Григорий Антонович имел наисквернейший, о его причудах и скаредности в Москве ходили анекдоты. Гонорары он брал фантастические, однако практику имел огромную и по праву считался одним из лучших докторов во всей Империи. Да и вообще, фигурой он был более чем противоречивой. Дьявольская мелочность уживалась в нем с широчайшей благотворительностью, новаторство в медицинской науке с привычкамизакоренелого консерватора, галантность с чудовищной неучтивостью. И только одно было однозначно и неоспоримо – блестящая точность в постановке диагноза и виртуозные результаты терапии. Проще говоря, пациенты доктора Захарьина выздоравливали, хотя лекарства применял он только в самых крайних случаях, стараясь перво-наперво изменить образ жизни пациента и избавить его от губительных привычек, которыми столь охотно грешила купеческая Москва.
Отнюдь не склонный расточать пустые комплименты Антон Павлович Чехов, писал: «В русской медицине Боткин то же самое, что Тургенев в литературе. А Захарьина я уподобляю Толстому — по таланту…». Кстати, сам Лев Николаевич, из всех врачей доверял только Захарьину…
Получить возможность консультации профессора, было не просто. Сперва, необходимо было прислать к нему лечащего доктора, который мог толково объяснить суть недуга. После этого в дом являлись ассистенты Григория Антоновича, которые давали указания по подготовке помещения к визиту доктора, ведь среди непременных его требований была полнейшая тишина. Канареек и попугаев приказывалось вынести вон, а так же остановить все часы, дабы бой, «тикание» и даже звук движения маятников не отвлекали от размышлений, и не мешали расспросу и осмотру. Порой доходило до того, что даже в соседних квартирах просили на этот час вывести детей и не рубить мяса для котлет большим ножом на толстой доске, в противном случае профессор мог вспылить и прервать визит.
Однако уже расспрашивал Захарьин своих пациентов самым скурпулезнейшим образом. Профессора интересовало буквально все. Что больной ест на завтрак и ужин, на каком боку спит, куда выходят окна квартиры и какие традиции царят в семье…
Эту информацию он ценил куда выше лабораторных результатов и презирал коллег, которые не способны были поставить диагноз без дополнительных исследований, ведь по мнению профессора, только всестороннее знание всех особенностей жизни, быта, прежних заболеваний, полученное после обстоятельной беседы с пациентом, позволяет определить причины возникновения и характер болезни.
Об этих расспросах, которые сегодня называются «сбором анамнеза» в Москве ходили чуть ли не легенды.
Так, однажды Захарьина пригласили к купцу, который уже начал попросту чахнуть от бесконечных изматывающих простуд и кашля.
- А по какому маршруту, вы, любезнейший, ежедневно следуете? – задал доктор странный вопрос, взглянув на пациента и стены его комнаты?
Едва услышав ответ, профессор объявил сумму гонорара и направился к выходу, однако на прощание заявил следующее:
- Недельку дома отлежитесь, а после перестаньте ездить на лихачах через Ильинку.
Ошеломленный подобной рекомендацией купчина в точности исполнил дорогостоящий медицинский совет, а исцелившись от бесконечной хвори, принялся рассказывать приятелям об удивительном «докторе-чудотворце».
Некто из ассистентов Григория Антоновича позволил себе поинтересоваться, в чем же именно состояло вредоносное влияние данной улицы.
- Все очень просто, молодой человек, - сухо отвечал Захарьин. – Я увидал в комнате у купца множество икон, понял, что человек он богомольный, а когда едет к себе в контору по Ильинке, то обязательно крестится на каждую церковь, снимая при этом шапку – это в нынешний-то мороз! Вот отсюда и его постоянные хвори! Не более того! Так что, и вам советую быть внимательнее к причине болезни, а не лечить одно лишь следствие!
Если квартира пациента располагалась не на первом этаже, на площадках лестниц помощники доктора велели расставить кресла на каждой площадке, а так же подготовить комнату, где доктор будет уединенно продумывать диагноз. Там, помимо всего прочего, должна быть под рукой коробка шоколадных конфет из магазина «Трамблэ» ивсенепременно круглая.
Так же, ассистенты объясняли, что к доктору следует обращаться исключительно «ваше высокопревосходительство», на все вопросы отвечать только «да» или «нет», не вдаваясь в подробности, если только профессор сам этого не прикажет. А за визит заплатить не менее ста рублей.
Однако ни причуды, ни баснословный гонорар не останавливали жителей Первопрестольной, а скорее даже подогревали желание лечиться у Захарьина. Купцы и промышленники наперебой приглашали Григория Антоновича, а после хвастали друг перед другом собственными возможностями.
Коллеги, с которыми доктор перессорился, осуждали Захарьина, называя его алчным. В Москве охотно обсуждались доходные дома, принадлежащие профессору. А уж когда некто распустил слух, будто бы его родная мать, жившая в Пензе, была вынуждена на старости давать уроки французского языка, чтобы не умереть с голода, Григорий Антонович и вовсе попал в категорию «нерукопожатную»…
Как пример бескорыстия приводили Сергея Петровича Боткина, бесплатно лечившего неимущих. Однако Захарьин на подобные упреки отвечал просто: «Если не угодно, пускай идут в бесплатные лечебницы. Адвокаты Плевако и Спасович за трехминутную речь в суде дерут десятки тысяч рублей, и никто не ставит им это в вину. А меня клянут на всех перекрестках! Хотя жрецы нашей адвокатуры спасают от каторги заведомых подлецов и мошенников, а я спасаю людей от смерти».
Не желал и не стремился профессор соответствовать сусальному образу бессребреника, прямо заявляя о том, что в клинике, руководство которой было ему доверено, он изволит трудиться за жалование. А гонорары за приватные консультации берети будет брать такие, которые сам считает справедливыми.
- Да к тому же, - объяснял Григорий Антонович, - коли этот скот купец достойной суммы не заплатит, разве будет он меня слушать? Как по двести блинов на спор жрал, так и будет, а меня дураком станет считать. А коли я его сперва «по матушке», а после изволь несколько сотенных – так он на всю жизнь мои указания запомнит. И исполнять кинется, как шелковый!
Однако с великосветскими дамами, Захарьин общался исключительно любезно, на прекрасном французском языке и учтиво вел прием. И в этом случае его объяснение тоже было абсолютно логично:
- Если б я эту даму встретил как давешнего купца, она пошла бы везде и всюду поноситьменя за мою неслыханную грубость, – теперь же будет славить мою любезность.
Только вот те, кто так охотно осуждал Захарьина за жадность, от чего-то не принимали во внимание тот факт, что бедных талантливых студентов руководитель клиники отправлял учиться в Европу за свой счет,выделял значительные средства на строительство общежитий, приходских школ, амбулаторий. Он полностью финансировал медицинский журнал. Будучи сам убежденным материалистом, тратил огромные деньги на ремонт и содержание храмов. А так же внес огромный вклад в создание Музея изящных искусств.
В Москве доктора Захарьина знала, буквально каждая собака. Проживал он в собственном доме на Мещанской, куда не позволил провести электричество. От керосиновых ламп и газа, шарахался, как черт от ладана. Работать и жить предпочитал только при свечах.
Одевался профессор в длинный наглухо застегнутый черный сюртук и неизменные суконные боты, чем вызывал насмешки студентов. Однако мало кто знал о том, что и валенки на ногах известнейшего доктора, и приказание выставлять кресло во всяком лестничном проеме, и посох, вместо элегантной трости, продиктованы не странным капризом, а тяжелым недугом, в результате которого доктора мучили боли в ногах…
Иной раз до такой степени терзали они доктора, что из повозки пересаживался он прямо в кресло и приказывал нести его в сидячем положении к постели больного. Именно так, прибыл Григорий Антонович в особняк Морозова Михаила Абрамовича, когда пригласили его к отпрыскам почтенного купца Грибова.
Молодые балбесы подстрелили на охоте рысь, да затеялись превратить убиенное животное в чучело. Только вот, белый цвет освежеванной тушки показался им заманчивым, а потому решили испробовать, затеяв трапезу все в том же особняке.
И вот, незадача… Мало того, что мясо имело отвратительно мыльный вкус, так еще и вызвало неожиданную болезнь… Все три «кровиночки» Павла Назаровича метались в бреду, страдали от болей и прочих признаков несварения. С такой редкой болезнью мог только Захарьин справиться!
Прибыв в дом известнейшего миллионщикаГригорий Антонович с хозяевами и пациентами «миндальничать» не стал. Болезным «гурманам» всыпал по первое число, а самому Михаилу Абрамовичу приказал немедленно убрать из дома древнюю египетскую мумию.
- Покойникам место на кладбище, либо в анатомическом театре!
Так что коллекционеру Морозову пришлось захоронить сей диковинный артефакт, ведь перечить доктору, который на протяжении десятилетий являл собой звезду медицинской науки не решался ни один пациент…
Огромный вклад Захарьина ценился по заслугам. Он – тайный советник и почетный член Петербургской Академии наук, кавалер орденов Белого Орла и святого Александра Невского, заслуженный ординарный профессор Московского университета…
Казалось бы, что в жизни доктора все складывалось на редкость удачно, однако в марте 1895 года грянул скандал, который явился полной неожиданностью для профессора, но ничуть не удивил коллег, а особенно студентов, среди которых росло недовольство Захарьиным. А он будто бы и не желал замечать охлаждения к собственной персоне и полемику, вышедшую за университетские стены на страницы журналов. Авторы статей охотно обсуждали суммы гонораров профессора, него «небрежное» отношение к обязанностям в клинике, хамствов отношениях с коллегами и другие «смертные грехи», большинство из которых являли собой плоды их собственных фантазии.
К тому же студентов все больше увлекала политическая деятельность, а Захарьин не только лечил высшие чины Империи, но и открыто осуждал любые либеральные веяния. Немало повредило Захарьину, как ни странно, и участие в лечение императора Александра III.
Придворные медики, обеспокоенные состоянием здоровья императора, решили пригласить на консилиум профессора Григория Антоновича Захарьина, который после смерти императора оказался «главным виновником» врачебной ошибки. В прессе началась настоящая «вакханалия» и травля. Договорились до того, что коли в
в жилах Захарьина есть примесь иудейской крови, то дело «попахивает» ритуальным убийством русского государя. Одним словом, «бей, спасай»…
Захарьин был вынужден публично оправдывать избранную врачебную тактику, но это лишь подливало масла в огонь. Оппоненты обвиняли профессора в некомпетентности, враги, коих он нажил великое множество, злорадствовали. Студенты, многие из которых, кстати, жили на стипендию из личных средств Григория Антоновича, на очередной «сходке» вынесли резолюцию о «наказании» профессора бойкотом.
О своем постановлении студенческая депутация уведомила Захарьина 12 ноября. Изумленный профессор растерялся и промолчал. На следующий день, 13 ноября, профессор вошел в пустой зал: вместо обычных двухсот человек на лекции пришло только четыре студента - остальные шумно горланили за дверями аудитории. Мало того. Некто распространил слух, будто Захарьин отказал в консультации больному доктору, который приехал ради этого из самой Сибири. Якобы, Григорий Антонович заявил, что брать гонорар с коллеги – противоречит его принципам, ровно, как и работать бесплатно. В знак презрения к данному поступку студенты собрали сто рублей медяками и вручили мешок мелочи вместе с уведомлением о бойкоте.
Это было страшным оскорблением, ровно, как и поведение коллег по университету, трусливо смолчавших или даже посмеивающихся над тем, кого еще вчера они почтительно именовали великим клиницистом и диагностом.
«Решение студентов не посещать более лекций Захарьина для него тем более неприятно, что он не встретил почти никакой поддержки со стороны профессоров университета: так сильно насолил он всем» - сообщал в частном письме один из профессоров клиники.
В сложившейся ситуации у Григория Антоновича оставался единственный пристойный выход – отставка. Это было не простое решение, он горько жаловался: «Бывало, куда ни придешь, всюду кричат: «Захарьин! Захарьин!» А теперь как послушаешь, что обо мне говорят, так и кажется, что вся Россия меня ненавидит. Хотелось бы знать мне — за что?»
Полученный моральный удар со стороны тех, кому он посвятил всю свою жизнь, надломил , казалось бы, железного доктора.
22 декабря 1897 года у Захарьина развился инсульт. Диагноз он поставил себе самостоятельно. Слабеющим языком, но совершенно спокойно он отдал последние распоряжения и простился с родными, а на следующий день умер.
По традиции заслуженных профессоров Императорского Московского университета было принято отпевать в университетской церкви святой Татьяны. После чего, гроб с телом студенты с почетом несли на кладбище, где уже говорились речи и возлагались венки.
Профессор Захарьин, создатель русской клинической школы был похоронен без традиционных заслуженных почестей. Его отпевали в скоромной приходской церкви, а за гробом шли лишь самые близкие люди.
«Странная судьба, - писал профессор В.Д. Шервинский. - Странно то, что профессора, создавшего новую медицинскую русскую школу и оставившего глубокий след в русской врачебной жизни, наказали, - я прямо выговариваю это слово, - неуважением при конце его жизни».
Споры о личности Захарьина не утихают по сей день, однако самые верные слова о Григории Антоновиче нашел его современник и ученик, профессор Снегирев: «Натура Захарьина сочетала множество крайностей, иногда совершенно парадоксальных. Доверчивость и подозрительность, расчетливость и щедрость, вспыльчивость и сдержанность, аскетизм и гуманность при его страстной натуре уживались в нем вполне… Искренность и прямолинейность были вполне присущи ему, но уступчивости и податливости в его характере не было. Он был боевой человек и натура наступательная… подчинение, отступление, компромиссы были чужды ему. И все это сделало ему немало недругов… Родина и университет потеряли гениального врача и блестящего профессора. Отныне имя его принадлежит истории, деяния его служат славе русского имени».
