Продолжение рассказа
Рассеянный хореограф
Петр своей новой пассией был восхищён. Девушка красивая, яркая, веселая, все на неё заглядывались.
Но после того, как появился Гриша, Алька опять начала себя "лечить", а мужу говорила, что устает с дитём, что это от депрессии. Когда Петр догадался, была ссора, долгие выяснения, примирения, требования Петра, обещания и опять...
Вскоре Аля просто ушла из дома с ребёнком. А Петр... А что Петр? Вздохнул с облегчением. Не жена ведь.
Ни Петр, ни его родители даже не подумали заявлять о том, что мать ребенка – наркоманка. Зачем? Эта нагловатая девка сразу не понравилась матери – не пара их сыну. Какие родители не хотят сыну добрую жену? И мальчик от нее, от нежеланной, им был не нужен.
А Петр, испытав все прелести непутёвой почти семейной жизни, поскорее уехал в Сибирь на заработки.
Марина, бабушка Гриши, тоже в это время с дочерью не общалась, сердилась на дочь, плохо расстались они – со скандалом. Марина жалела об этом. Может не надо так было? Но как иначе, если лечиться не хочет, продолжает себя губить и посылает родную мать... Начала ходить в церковь, молиться за дочь. А вскоре Аля привезла матери Гришу. В полтора года малыш весил всего 8 килограммов и умел только ползать. Да ещё и диагноз - аутизм.
Аля быстро исчезла из дома, оставив ребёнка бабушке, и Марина взялась за внука со всей нерастраченной силой любви, какая у нее была. Через несколько месяцев Гриша уже и ходил, и говорил, и проходил специалистов, какие были у них в районе.
А Марина всем говорила, что ошиблись врачи с диагнозом, ничего они не понимают. Просто тихий он и застенчивый.
Бабушка брала его в церковь. Церковь была далеко – в соседнем селе. Величественная и прекрасная. Но Гриша легко до нее доходил.
Обувку берегли, недевали старые тапочки или сапоги, а у собора, перед тем как вступить в храм, переобувались. Бабушка бережно доставала из сумки новые ботинки и натягивала на Гришу, приговаривая, что в храм абы в чем нельзя.
И сама надевала туфли, доставала из сумки платок и красивую брошь с камнями цепляла на воротник белой блузки.
Гриша в церкви стоял и слушал молитвы так, как никакие дети не слушают. Даже батюшка его хвалил. Там и привязалась к ним нищенка, а Марина её пожалела, пригрела у себя на время. Да неожиданно ночью умерла, оставив внука на полоумную приживалку.
Петр, его отец, ничего не знал, да и не хотел знать. Он уехал, забыл, и не хотел даже вспоминать о том, что где-то растет у него сын. Но нормальную семью создать желал, хотя боялся вновь нарваться! И тут на спартакиаде, куда отправили их от газовой компании, увидел девушку чуть постарше себя, но полную противоположность яркой первой любви. Скромная, с гулькой волос, спортивного телосложения, она точно не будет курить и заниматься ерундой. Когда встретились, Петру она не понравилась - нелюдимая, глаза в пол, а одета, как бабка старая. На стадионе в спортивной одежде она понравилась ему куда больше. Но, вспоминая свой первый опыт, решил на ней жениться - такая точно будет хорошей женой.
А что ещё надо для семейного счастья?
Да и комнату отдельную дадут, а то надоело в комнате на восьмерых мужиков жить. И умная она – делопроизводитель с юридическим образованием.
Родителям представились, в отпуске поженились, в семейном общежитии получили комнату с видом из окна на далёкие заводы, постоянно дымящие на горизонте. И тут Петра вызвали к начальству – нашли его органы опеки, сообщили в компанию о том, что его сын находится в приюте.
– Почему раньше не сказал? – удивленно спросила Анна.
– Ну, это же прошлое. Какое оно имеет значение?
– Это твой сын! Как он может не иметь значения?
***
Гриша оказался в приюте после того, как в последний путь проводили бабушку.
Бабушка была добрая, приютила старушку – нищенку из церкви, Менюшку. Та у них прижилась, в сенях спала. Тоже очень ласковая, Гришку любила. Только бабушка говорила, что не больно умная она. А когда бабушка не проснулась, Менюшка долго молилась за неё, а потом просто закрыла в комнате и объявила Грише, что бабушка теперь улетит на небеса. Велела не ходить в эту комнату. И стали жить они на кухне. О том, что надо было об этом ещё кому-то рассказать, Гриша не догадался, ему было всего пять лет. И какое-то время он жил с Менюшкой, пока та не расплакалась у церкви и не рассказала всем, что умерли и Гриша, и Марина Ивановна. В их дом люди, когда
Гриша сидел под столом и грыз деревянные кубики. Кубики уже были без углов, без краски. Прошло уже больше двух недель, есть было нечего и Менюшка только немного подкармливала его.
Гришу определили в приют. В приюте Грише не нравилось, уж очень шумные были кругом дети. Хотелось побыть одному, а ещё больше хотелось к бабушке.
На прогулках он садился на бордюр за угловым игровым домиком и смотрел на небеса. Менюшка говорила ему, что там теперь живёт бабушка. Губы шептали заученные молитвы.
Сюда в конце прогулки заглядывала няня, имя которой он никак не мог запомнить. Он пугался, когда она прикрикивала на других детей, даже плакал, но потом понял, что на него она никогда не кричит, только гладит по голове.
Зачем гладит? Гришу это немного пугало, он втягивал голову в плечи и терпел.
И вот однажды в приют приехали мужчина и женщина. Совсем молодые. К ним в группе подвели Гришу. Он стоял, вытянув руки по швам и боясь сойти с середины рисунка на линолеуме, надо было стоять ровно именно здесь, посреди рисунка.
И, когда его попросили подойти, не тронулся с места – казалось, нельзя, надо, чтоб он стоял именно здесь.
Тогда женщина подошла к нему сама и присела.
– Здравствуй, Гриша! Как твои дела?
И вдруг Гриша увидел почти такую же, как у бабушки, брошь на воротнике женщины. Только висела она неровно, и он взял и поправил ее. Надо было поправить. Но брошь опять повернулась.
– У вас брошка криво висит, – сказал он.
– Брошка? А! Давай перевешу! – она расстегнула, сняла ее и прикрепила опять, – Смотри, теперь ровно?
– Да, – ответил мальчик, и ему очень понравилась эта тетя.
– Меня зовут тетя Аня, Гришенька, а это Петр – мой муж.
Маленький Григорий Петрович, конечно, никак не мог догадаться, что этот мужчина – его родной отец, что службы опеки нашли его отца быстрее, чем получили подтверждающие документы о смерти матери.
Анну тоже это сообщение не обрадовало. Петр никогда не заикался о том, что где-то есть у него ребенок, и вдруг ... Это она настояла поехать, работники приюта очень просили.
– Вот так, – закончила свою речь усталая директриса приюта Александра Сановна, сидя за столом перед новоявленным папашей их мальчика, и закрывая папку с медицинскими документами,
– Конечно, отставание в развитии серьезное, что и говорить. Но мальчик очень смышлёный, при хорошем подходе будут результаты. Вы имеете право его забрать, вы – отец, а вот под опеку никак, пока отказа Вашего не будет, мать мальчика скончалась год назад – передозировка. Только детдом, понимаете?
– А при чем тут я? Его мать забрала и увезла, мне ничего не сообщала. Где она? Где сын? Не знал я ничего.
– Так ведь я и не виню вас, – спокойно продолжала Александра Сановна, – Вы сейчас уже все знаете и надо принять решение: заберёте сына или напишете отказную и Вас лишат родительских прав. Тогда и судьбу мальчика можно будет решать иначе.
Петр не сомневался. Он попросил дать ему бумагу, но Анна остановила его, вызвала в коридор.
Первый раз, наверное, за все время их недолгой семейной жизни говорила с мужем как-то по-иному. Все также тихо, не повышая голос, но в нем появились нотки уверенности и напора.
– Да что ты понимаешь в детях? Ты даже не представляешь, какой это кошмар! Тем более он больной, диагноз на пять страниц! Ты понимаешь! Эта дура кололась, а я должен расхлебывать? Ну уж нет! Она и так мне здорово жизнь испортила! Больше не позволю!
– Если прав лишат, их обратно не вернёшь. Подожди писать, дай себе время всё обдумать.
Они остановились у родителей Петра. Те тоже были категоричны: ребенка от этой вертихвостки-наркоманки забирать нельзя! Непутёвая, и ребенок значит такой же.
А Анна при родителях молчала, а вот наедине много чего говорила.
Съездили в приют ещё раз, погуляли с мальчиком.
– А брошка где твоя? – спросил Гриша.
– Ой, в сумке, вот! – Анна достала брошку, – Надеть?
Гриша взял из ее рук брошку и аккуратно положил обратно в сумку.
– Потеряешь!
А когда уезжали из приюта, не заметили его за игровым домиком, говорили о нем.
– Странно, – вздыхала нянечка, – Он не очень любит чужие вещи, а к Вам даже в сумку полез. Удивляюсь.
Они обсуждали его заболевание. И вдруг Гриша из-за домика вышел.
– Нет, я не больной. Я больше не буду болеть.
Анна так по-умному, с доводами, с примерами убеждала Петра попробовать – забрать сына. Мол, отказаться так легко, тем более – случай особый. Давай попробуем, а там видно будет. Если уж совсем не справимся, сразу и откажемся. Делов-то!
И такая вся вдруг ласковая стала, такая нежная. Петр сдался. Почувствовал себя неким благодетелем.
Гришу забрали. Он впервые ехал в поезде. Страшно было, но рядом была тетя Аня, её можно было за руку взять, как бабушку.
Анна все время теперь вилась вокруг мальца. Петра это раздражало. Мальчишка явно умственно отсталый, от него шарахался, забивался в угол, зато с Анной разговаривал, как вполне себе нормальный пацан.
Её перестало интересовать обустройство их комнаты, она целыми днями оформляла какие-то документы и медицинские бумаги на сына. Усыновила. Теперь она имела право это сделать.
А для Петра жизнь превратилась в ад. Нельзя было сходить к друзьям, Гриша всех боится, нельзя позвать гостей... Петр включал телевизор на полную громкость, а Анна и Гриша играли на маленькой кухонке.
Петр психовал, дальше становилось только хуже. Анна уволилась, уехала с Гришей в областную клинику на обследование без его позволения, без спроса, без совета. И когда она вернулась, Петр заявил:
– Все, хватит! Я отказную пишу! Увозим его обратно в приют, достало все это!
– Пиши, я не против.
И Петр вдруг понял, а когда понял ужаснулся: именно этого Анна и хотела. Теперь Гришка её сын. И ей наплевать на него, на Петра, ей важен этот засранец.
А когда завел об этом разговор, услышал:
– Мы уезжаем, Петя! – как всегда тихо и спокойно.
– Куда это мы уезжаем?
– Не ты. А мы с Гришей. Теперь он - мой законный сын и я имею полное право развестись с тобой и забрать его, я все документы уже оформила. Кстати, если вздумаешь палки вставлять в колеса, имей в виду – письма написаны в серьезные инстанции, даже в Москву, может там и преувеличено все, но так, как надо мне. Если помешаешь, будут у тебя проблемы.
У Петра горели даже уши. Это ж надо было так напороться второй раз! Да что ж это такое! Первый раз женился – не повезло, и второй не повезло опять – та ещё стерва. Да какая тихая стерва! Все сделала, обложила...
Не везёт ему, бедному, с женщинами! Так не везёт!
– И когда ж ты это решила?
– А ещё там, когда забирали Гришу. Тогда я поняла все про тебя, Петь! – она вздохнула и исправилась, – Вернее, про себя поняла. Поняла, что жить с тобой не смогу больше. Вот только мальчонку было жалко. Поэтому и сделала все так. Прости, если сможешь, но, боюсь, по-другому не получилось бы. Мне бы его усыновить не дали, одиноким редко дают. А то, что я с тобой разведусь, знала уже тогда.
Петр не знал, что и сказать.
– И что теперь? – спросил он чуть погодя.
– А теперь, если добра сыну хочешь, напиши отказную и оформим развод. Можно и потом, на расстоянии. Мы к маме поедем в Псков, я уже и работу нашла. Мама поможет с Гришей.
– Ну и дура ты, Анка, – подумав, сказал Петр.
Прежде всего добра он желал себе, и жалел только себя самого – вот опять ему с бабой "не повезло". Он-то что, он напишет, а эта дура взвалила на себя такую обузу и радуется!
***
– Григорий Юрьевич, а зачем это вы переобуваетесь? – спрашивали студенты у своего преподавателя информатики перед храмом на экскурсии в Питере, когда он снял кроссовки и достал из портфеля лакированные черные туфли.
– С детства переобуваюсь перед тем, как в Храм войти. Бабушка приучила.
– А вас что, бабушка вырастила?
– Нет, мама. И папа, конечно. Хоть не родные они мне, но настоящие. Я потом и маму научил – и она переобувалась, и сестрёнку мы научили. Такая вот у нас семейная традиция.
Автор: Paсceянный xoрeогрaф